Рабочие, решившие остаться в Construx, по-прежнему переживали из-за неудач на стройке в среднесрочной перспективе и мучились сомнениями, что делать – в долгосрочной. День за днем их время на стройплощадке было заполнено тривиальными экстренными случаями, которые отвлекали их энергию от более важных строительных задач, и это «хроническое непостоянство»[283] перечеркивало их стремления и превращало работу в пустые спектакли – имитацию работы, по блестящему определению Райковича[284]. Задержки продолжались, и рабочие чувствовали, что тонут в экзистенциальном небытии, топкой неопределенности, которая препятствовала продвижению их работы, лишая их физические задачи смысла и цели.

В этом контексте небольшие акты упорядочивания окружающего мира, придания ему материальности или направления обретали более глубокий смысл. Обеденные ритуалы позволяли рабочим внести определенную долю нормальности в свой рабочий график. Управляя перерывами, приостанавливая работу и подстраивая ее под свое настроение, они получали определенную степень контроля, пусть лишь над возможностью представлять себе альтернативные варианты будущего без страха быть стертыми из этого будущего финансовыми соображениями.

Несмотря на теплые тона отделки, к осени 2013 года Pool стал вызывать глубокую тревогу, особенно на закате, когда его тень разрасталась, словно памятник бессилию Construx. Уже несколько недель руководство Construx заверяло покупателей, менеджеров и рабочих, что здание готово. Почти все было на месте – крыша, вентиляционные системы, кабели, даже фасады и кондиционеры. Не хватало лишь нескольких критически важных коммуникаций: водопровода, электричества и мусоропровода – невидимых систем, отсутствие которых делало величественное здание совершенно непригодным для жизни. Каждый день рабочие отделывались от разгневанных покупателей, которые не могли взять в толк, почему те занимаются мелкими деталями, а не решают структурные проблемы, из-за которых более шестидесяти семей не могут вступить во владение купленными квартирами.

Внутри здания атмосфера была ненамного лучше. Пыль и тишина, единственный признак жизни – затхлый запах сигарет, явное свидетельство того, что где-то рабочий устроил себе перерыв. Несколькими этажами выше Фолко, прораб, лежал с закрытыми глазами, а его напарник Дино размышлял на соседнем балконе о своих злоключениях. Некоторое время никто не разговаривал. Наконец голоса извне прорвались сквозь смутную атмосферу, вернув их к утомительному занятию – укладке планок в щели между деревянными половицами и на другие поверхности. Фолко, наиболее опытный из них, измерял размеры и углы, Дино вырезал планки циркулярной пилой, проклиная здание и всех, кто в нем работал, за плохое выравнивание пола, из-за чего им приходилось бесчисленное количество раз вырезать и подгонять по форме каждую деталь.

Словно бесшумный призрак, Александр внезапно появился за нашими спинами. Добрые полчаса мы говорили о Дилане Доге, Корто Мальтезе и других комиксах, которые он читал и издавал в Македонии, отвлекаясь на его авторскую работу и прошлое незадачливого управляющего отеля. Мне было немного неловко от того, что мы заболтались, но Алекс меня успокоил. Если у Construx не будет денег, чтобы нанять сантехников и электриков и заставить муниципалитет двигаться вперед, эти паузы ничего не изменят.

К 10:40 утра я присоединился к остальным семерым рабочим в маленькой голой мастерской, служившей одновременно раздевалкой и столовой. Открытые кирпичи и деревянные вешалки ручной работы окружали ветхий стол, изрезанный несколькими поколениями рабочих, и множество импровизированных мест для сидения. Перевернутые пластиковые ведра, деревянные скамейки или разрозненные стулья, покрытые ржавчиной; стопка плитки или паркетной доски, камень, ступенька – все что угодно могло служить сиденьем, если только оно было покрыто пластиком. Подложить кусок ПВХ или пластика под мягкое место, по словам рабочих, – это единственный способ защититься от пыли, настоящего проклятья рабочего места. Но, как и попытки взять время под контроль, сдерживание губительных частиц оказалось безуспешным. Еда, одежда, ногти – все имело вкус и запах пыли, отчетливую затхлость, смыть которую было невозможно, оставалось только выбросить ее из головы.

Матей, заместитель кладовщика, собрал трапезу, отвлекая большинство от затхлых мыслей и ощущений. Баночка из-под корицы, наполненная солью, овощи с чьего-то огорода и белые пластиковые контейнеры с едой одновременно появляются на столе, передаются туда-сюда, сопровождаемые шутками и фривольными замечаниями. Мы методично разворачиваем еду. Кто-нибудь, обычно Алекс, наполняет стаканы всех присутствующих безымянной газировкой, независимо от того, кто за что заплатил – неприятно, когда кто-то не может заплатить за выпивку, но еще неприятнее, когда одни пьют, а другие нет.

Обед сообщает порядок и направление рабочему дню, и это открытие отмечается самоотверженным размахиванием обертками и редким ворчанием, когда кебапчинja (макед. «мини-кебабы из говядины на палочке») падает на пол. Те, кто ест суп, ломают хлеб с серьезностью, полной самоиронии, а те, кто заказал дешевую холодную нарезку, макают ее в сметану. Вскоре трапеза заканчивается: мы с удовлетворением смотрим друг на друга. Иногда бывает домашнее вино или прошлогодняя ракия, хотя многие уже купили виноград на этот сезон. После стаканчика говорить легче, и разговор переходит на политику, спорт или старые времена. Иногда Игорь, пожилой мужчина, который раньше был профессиональным официантом, рассказывает о своей службе в охране Тито. Так или иначе, последнее слово всегда остается за Матеем. Сначала он объявляет результаты спортивных ставок, затем называет нас поименно, чтобы получить с нас деньги, которые мы должны за еду, особое внимание уделяя Игорю, который не умеет толком писать и читать. Часто Дино ложится на скамейку, с восхитительной решимостью притворяясь, что отдыхает или спит. Иногда он так решительно настроен, что храпит, но резко просыпается, когда последний политический спор переходит в громовой хохот.

Когда после тесного общения за обедом выходишь из напитывающего пространства «офиса» и поднимаешься наверх, в гранитные коридоры, чувствуешь отчужденность. Пустые белые квартиры словно отвергают рабочих – те не могут ни позволить их себе, ни достроить. Иногда в частично обставленных комнатах происходят странные диалоги, подключающие игру воображения. В тот вечер Фолко и Дино не могли понять, почему хозяева решили сделать шкаф над дверным звонком. Обдумывая ситуацию, Фолко садится на стул и оглядывается по сторонам. «Здесь бессмысленно ставить стол», – говорит он. «Ну, – отвечает его партнер Дино, – все зависит от того, где стоит телевизор… Вот если поставить его сюда, – он перемещается туда, где должен быть телевизор, – тогда… Нет, на самом деле его не видно. Так глупо». Они ходят туда-сюда и трогают все в этой квартире, которую никогда не смогут купить. «Сядь, – говорит мне Фолко. – Неважно, чем мы занимаемся. Теперь это бесполезно».

Я сижу и думаю, сколько человеческой энергии, времени и жизни было закачано в эти пустые квартиры. В отличие от покупателей, для которых эти пространства пусты, рабочие знают их историю и могут распознать следы собственного присутствия – следы, которые необходимо стереть, чтобы квартира начала уготованную ей жизнь. И все же в этом безвременье, сидя на обтянутых пластиком стульях, Дино и Фолко не перестают задаваться вопросом: а что, если бы они были владельцами, а не рабочими? Они пользуются неподвижностью момента, чтобы разобраться с этим воображаемым собой и поразмышлять об альтернативных жизнях, в основе которых есть что-то большее, чем пустое время и пластиковые контейнеры. Дино, кажется, получает от этого такое удовольствие, что теряет всякий интерес к работе. В конце концов Фолко возвращается к половицам и называет несколько новых размеров для планок. Дино отвечает: «Нет». Он бросает кусок планки на пол, теперь уже с криком: «НЕ-Е-ЕТ!» Фолко встает и хватает его за ухо, начиная шуточный бой. «Ну же, не дури, уже поздно. На чем мы остановились? 176, 170. Давай уже». Дино смеется и включает пилу. Назад, к «реальному» времени.

Как и Дино, другие рабочие с удовольствием манипулировали своим временем, вплетая воображаемое будущее в свои рабочие будни или удерживая настоящее с помощью еще одной шутки или лишней сигареты. Лишенные возможности идентифицировать себя со своей работой, они могли выражать свою агентность, замедляя производительность и диктуя собственный темп – тем самым создавая пространство, где возвращали себе значение. Растягивать время и отклоняться от «нормального» рабочего процесса означало для них принимать неопределенную темпоральность, порожденную нестыковками между строительными и финансовыми сроками. Трепетное внимание к церемониальным трапезам и постоянные попытки сесть на «чистые» пластиковые поверхности – это свидетельство их попыток навязать новый временной горизонт, направляя течение времени к новым социальным целям или позволяя своим мечтам, страхам и присутствию заполнить пустоту окружающего пространства. Буквальная противоположность «кризису присутствия», порожденному финансовой неопределенностью[285].