Когда я спросил сына Короля компенсации о планах на будущее, он отпил импортного пива и некоторое время смотрел в окно. Затем он ответил:

Я пытался работать с отцом. Но это невыносимо. Он не понимает, что просто теряет деньги. У нас теперь три квартиры – мы не знаем, что с ними делать, но и продать никому не можем. И посмотрите: видите мой черный [Volkswagen] Golf, припаркованный снаружи? Это тоже была компенсация. Он его взял, потому что знал, что парень никогда с ним не расплатится. Я пытался удержать его от дальнейших компенсаций. Он не понимал, что вся его работа, все его капиталы, рассеянные повсюду, вся его энергия, которую он потратил, не спя ночами, крутясь-вертясь, – у них есть своя цена. Работаешь больше, а при этом едва сводишь концы с концами.

Эти слова резюмируют роль, которую компенсация играла в Македонии Груевского. Она была агентом особого рода неликвидности, посредством которого могущественное авторитарное государство перехватывало международные потоки капитала и превращало их в принудительный кредит. Натуральные платежи, проводимые через компенсацию, формировали отношения, в которых все больше и больше ресурсов нужно было вкладывать, чтобы произвести хотя бы какой-то выхлоп.

В такой системе превращение труда в деньги через товары происходит неравными темпами. Многие осознали всю подлость компенсации слишком поздно, уже накопив непомерную сумму денежного кредита, выплачиваемого товарами, которые они не могли продать. До тех пор компенсация была похожа на мечту; подобно деривативу на будущее, она была лишь знаком на бумаге, который уравновешивал колонку минусов одним-единственным плюсом, рукопожатие – улыбкой, или тревожное раздумье – остроумной шуткой. После заключения сделки, однако, компенсация превращала рабочую силу в автомобили, квартиры и церкви – в прошлом свидетельства успеха и статуса, которые во времена режима служили ширмой для драмы денежных потерь и принудительного труда.

Компании буквально сражались за то, чтобы попасть в токсичные сделки компенсации, которые обещали хотя бы призрачный намек на деньги. В этом смысле компенсация сигнализировала не о фрагментации и распространении различных и более мелких политических властей, как утверждают большинство источников литературы о постсоциалистических обменах[264], а о воссоздании структуры, похожей на партийно-государственную, которая доминировала в македонской жизни экономически и политически. Построенная на эмоциональном и материальном наследии социалистических систем натуральных платежей, эта новая политэкономия была гибридным сочетанием социалистических и неолиберальных методов власти, посредством которых натуральные обмены вплетали финансовые потоки в македонскую ткань.

Укорененная в некоторых коллективных ожиданиях государственного патернализма без надежд на равенство, компенсация накрепко привязала квазипирамидальный строительный бум к эксплуатации труда и политическому покровительству. Для некоторых это было облегчением. Директор компании, близкой к ВМРО-ДМПНЕ, метко заметил, что только дураки полагаются на рынок. Он и многие другие предпочли политическое господство неликвидности. Для других это стало полезным приемом. Construx не был дураком, но его все дальше и дальше отодвигали от политико-экономического центра. Оказавшись в сложном рынке, Construx все больше был склонен прибегать к компенсации. В конце концов, если правительство наживалось на них, почему бы им не делать то же со своими субподрядчиками? Результатом стал каскад рисков, неопределенности и ненужных товаров, которые легли на плечи тех, кто сам оказался в основании политической и экономической пирамиды.

Когда мои собеседники сталкивались с компенсацией, они чувствовали бессилие. Большинство из них знали или довольно рано поняли, что компенсация заставит их потерять деньги и время. Они также чувствовали, что у них нет другого выбора. Компенсация проверяла бизнесменов на прочность, и они оказывались лицом к лицу с призраком финансового краха. Как выразился директор Construx, его субподрядчики уже фактически инвестировали в компанию, работая или предоставляя материалы в счет будущей оплаты, – если они не принимали компенсации, то сталкивались с рисками финансиализации в одиночку. Если же, с другой стороны, они все же соглашались на компенсацию, то становились напрямую вовлеченными в судьбу компании, заключая сделку Фауста, которая могла привести к еще большей экономической катастрофе, но которую такие компании, как его, могли использовать, перекладывая вину за свои неудачные решения на правительство.

Эти постоянные и преувеличенные напоминания о способности Груевского навязывать циклы компенсации сыграли на руку правительству ВМРО-ДПМНЕ. Убежденные в том, что экономика полностью находится в руках режима, предприниматели присоединились к пирамидальной системе ВМРО-ДПМНЕ по причинам, выходившим за рамки экономического оппортунизма. Так они смогли найти экзистенциальную опору перед лицом цунами неликвидности и финансиализации, даже если именно система ВМРО-ДПМНЕ делала ее такой угрожающей. Как сказал директор Construx, «вне (системы) выжить невозможно. Но если вы в ней оказались, Бог вам в помощь».