На македонских строительных площадках мало найдется моментов приятнее послеполуденных часов в октябре. Теплые солнечные лучи окрашивают в земляные тона сверкающие вихри пыли, украшающие силуэты рабочих. Аэрационная установка молча ждет, когда ее покроют новым слоем остатками красной краски – близкого к первоначальному, но не совсем того же тона. Гораст появляется, неся некогда желтую лестницу, латаную-перелатаную бесконечным множеством металлических гвоздей и заплатками, – практически лестницу-киборг. «Знаешь, это, – пыхтит Гораст, беря молоток из ящика с инструментами, – давно пора было бы выбросить. Но нет, я снова чиню ее. – Затем он остановился, на мгновение задумавшись посреди сюрреалистичной тишины стройплощадки. – Вот, мой друг, что такое Македония».
Македония – сломанная стремянка. Диагноз Гораста был остроумным, смешным и одновременно очень едким. Постоянно ломающаяся лестница передает отчетливое ощущение потери надежды в будущее, чувство, что небольшие проявления заботы, как исправление дефектов или ретушь деталей, обречены на неудачу и будут во вред социальному и индивидуальному росту человека. Вместо того чтобы быть инструментами построения будущего, сломанные лестницы обездвиживали рабочих в настоящем, расходуя их энергию на попытки починить разрушенную среду, которая становилась все более хрупкой.
Разваливающиеся лестницы, нехватка краски и другие признаки надлома наполняли рабочие места атмосферой тщетности – ощущением разрыва между действиями рабочих и последствиями, между их жизненными устремлениями и политической и экономической конъюнктурой, в которой они жили. К октябрю 2013 года несколько македонских строительных фирм запутались в паутине финансовых долгов и были заняты лишь борьбой с кредитным кризисом и политическим давлением правительства Груевского. Вместо того чтобы закупать материалы и платить субподрядчикам, такие компании, как Construx, направили свои ресурсы на поиск новых покупателей, даже если это означало остановку текущих строительных проектов или задержку всех других платежей. Средства постепенно иссякли, что привело стройки к медленной и болезненной остановке. Рабочие, которые гордились тем, что являются созидающими гражданами, способными превращать инертные строительные материалы в гостеприимные дома, стали выполнять рутинную работу или вовсе ничем не заниматься – в ожидании денег, материалов, объяснений – чего-то, что помогло бы им прояснить их будущее.
В изоляции на стройплощадке рабочие все острее чувствовали свою бесполезность, и не только потому, что не могли выполнить как следует ни одной задачи, но и оттого, что их деятельность практически никак не влияла на судьбу Construx. Разрываясь между желанием уволиться и страхом найти худшие условия в другом месте, рабочие спрашивали себя, не погружается ли их жизнь в некое небытие, меланхолическое переживание «скорби, печали и утраты», которое вызвано их внутренней неспособностью связать воедино нынешние действия и будущие результаты[265]. В этой серости и неопределенности казалось, что их пропыленные жизни – ловушка, а они – изгои, зависшие в пузыре аномальной лени, в то время как мир вокруг них гонится за мечтами о финансовых спекуляциях.
Ощущение небытия в октябре 2013-го, локализованное и четко очерченное, очень отличалось от других моментов остановки, которые были характерны для социалистических и постсоциалистических рабочих мест. Со времен Второй мировой войны македонские компании были известны нестабильным производственным ритмом, который сказывался на качестве экспортируемой продукции и денежном потоке. Временами зарплаты и продвижения по карьерной лестнице также ставились на паузу, и эти задержки становились причиной серьезных частных проблем, но все же не были настолько ощутимыми, чтобы разрушить общее ощущение движения вперед в общественной жизни (см. главы 1 и 3). Эта соотнесенность ритма на рабочих местах с направлением развития общества в целом сохранялась даже в периоды гиперинфляции в 1980-х и экономического коллапса начала 1990-х, когда македонские рабочие столкнулись с более радикальным чувством неопределенности.
С распадом социалистической Югославии македонская производственная система расстроилась. Без рынков сбыта, без ресурсов, без кредитов социалистические предприятия закрывались, переставали платить зарплату и приходили в упадок – часто после приватизации за гроши. Наблюдая стремительную деиндустриализацию, рабочие обнаружили, что путь к либеральному, прогрессивному обществу размыло потоком бездарных реформ свободного рынка. Македония теперь напоминала грязную пустошь, из которой невозможно выбраться.
В отличие от неликвидности Груевского стагнация, последовавшая за переходным периодом, была коллективным опытом, который характеризовался переживанием ошеломительных перемен, а не индивидуальной пассивностью. Крах фабрик вызывал в рабочих не ощущение «конца жизни» – экзистенциального состояния, в котором профессии и образ жизни рабочего класса потеряли всякий смысл[266], – напротив, он подтолкнул их к мобилизации сначала как рабочих, затем как этнических групп, а далее – внутри родственных сетей. Не соглашаясь с неопределенными условиями труда и потерей лучшего будущего, рабочие воспринимали заводские цеха и стройплощадки как пространство социальной артикуляции. Рабочие и граждане часто брали на работе отгулы сначала для участия во всеобщих воинственных акциях, а затем, выражая личный протест, таким образом создавая сложные связи, которые переработали транзитный период в коллективный опыт, – так вся страна целиком оказалась загнана в яму[267].
Кризисы, которые я наблюдал на рабочих местах в Construx (и других компаниях) в 2013 году, ощущались совсем иначе. Инвестиции Груевского в недвижимость привели к выборочной активизации строительной деятельности и очагам возрождения идентичности рабочего класса. Компании с нужными связями извлекли огромную прибыль из ситуации неопределенности вокруг платежей, возможной благодаря тому, что режим мог манипулировать международными кредитами во время финансового кризиса. По всему Скопье здания росли как грибы; бригады каменщиков превращали кирпичи в дома, а пот – в деньги. Так вдруг возникли разрозненные островки надежды на прогресс и богатство.
Но только не в Construx. Рабочие компании задавались вопросом: почему именно у них дело не клеится? В 1990-е сложно было бездействовать, когда все испытывали трудности. Но физический и экономический ступор, в то время как другие, казалось, могли двигаться вперед, ставил под сомнение индивидуальную способность оставить след в мире, то есть означал буквальный кризис присутствия, из-за которого рабочие чувствовали себя оторванными от мира, не имея четкого понимания, что произошло и что можно сделать, чтобы это исправить. Это Груевский и его режим ввергли Construx в финансовую яму? Или это компания ошиблась в своих инвестициях? А может быть, виноваты мировой финансовый кризис или жадность банкиров, лишивших Construx необходимых кредитов? Вопросы без ответов подпитывали липкое, разъедающее небытие, которое медленно вползало в их жизнь.
В октябре 2013 года рабочие Construx начали малоинтенсивную, всеохватную и все же невидимую борьбу, чтобы сдержать свое растущее чувство тщетности – и именно эту борьбу я описываю в этой главе. Чтобы заново изобрести подобие практической и индивидуальной нормальности во времена неопределенности, рабочие манипулировали одним из немногих оставшихся под контролем ресурсов – своим временем. Корректировка темпа своей работы помогла им ощутить контроль над собственным рабочим ритмом и прервать бесконечное беспокойство о своем будущем и будущем своих семей. Замедляясь, останавливаясь или ускоряя темп своих социальных взаимодействий, рабочие могли брать на себя ответственность за моменты неопределенности и превращать их в пространства возможности и эмпатии. Их темпоральные ухищрения составляли «сплетенное время» (woven time) – временно́е пространство, которое не только связывало различные виды «деятельности в единое полотно повседневности», но и подтверждало творческие способности рабочих в материальном и отношенческом мире[268].
Переплетения времени выражали «творческий импульс… на арене ожидания»[269]. С помощью этих риторических и агентных стратегий рабочие находили способы действовать даже в условиях непредсказуемых перспектив – задача непростая на постфордистских рабочих местах[270], – и это помогало минимизировать наиболее серьезный психологический ущерб, связанный с их нестабильностью[271]. Правда, это также порождало еще большую неопределенность, что ухудшало неустойчивые условия труда рабочих. Остроумно пошутив в нужный момент, можно развеселить недовольного покупателя недвижимости настолько, чтобы избежать судебного иска к компании, – но только до следующей задержки со стройкой. Предаваясь воспоминаниям и мечтам, рабочие могли чувствовать, что контролируют свою рабочую деятельность, но не строительство здания, завершение которого замедлялось еще больше, умножая число рассерженных покупателей[272].
Возможно, будь они не рабочими, занятыми ручным трудом, а финансовыми инвесторами, плетение времени могло бы превратить неопределенность в прибыль за счет хеджирования риска будущих доходов[273]. Однако в их текущем затруднительном положении мягкие временны́е уловки лишь усугубляли асинхронность финансов, жизни и работы, которая и без того довлела над их рабочими днями. Тогда плетение времени приняло мрачный оборот. Когда рабочие почувствовали, что погружаются в небытие, их временны́е ухищрения превратились из творческих актов в нигилистические жесты, и агентность стала синонимом политического подчинения.