Большинство антропологических исследований натуральных обменов посвящено двум конкретным экономическим процессам – «примитивным» деньгам и бартеру[191]. В первом корпусе литературы говорится о том, что примитивные деньги, такие как латунные прутья, ткани и ципреи, не являются рудиментарным и отсталым средством обмена, а участвуют в очень сложных платежных системах. Часто некоторые из этих видов денег используются только для определенных видов обмена (связанных с промыслом или престижем) и сосуществуют с другими средствами обмена, используемыми в других сферах[192].
Однако в контексте капиталистических обществ антропологи обычно понимают возрождение натуральных обменов и бартера как альтернативу, а не дополнение к обычным бумажным деньгам. В Восточной Европе, Латинской Америке, а в последнее время и на Юге Европы возрождение сетей натурального обмена и обмена товара на услугу объясняется как следствие политических и экономических кризисов. В странах, где наличные деньги внезапно становятся недоступны, бартер превращается в средство обеспечения повседневного выживания[193].
Бартер как вид натурального обмена, осуществляемого равными и свободными партнерами с несопоставимыми интересами, позволяет людям находить эквивалент своим желаниям на основе конкурентных, рациональных и корыстных расчетов[194]. При этом бартерные сделки удовлетворяют потребности рынка, важнее в них культурная оценка неотъемлемых свойств объектов. Для сравнения: когда обмен осуществляется через обезличенную валюту, конкретные качества обмениваемых объектов стираются абстрактной ценностью валюты, которая может быть использована для покупки любого объекта[195].
В этой перспективе бартер трактуется как противоположность финансовому долгу. «Одна из возможных схем, используемых для распределения того, что экономисты назвали бы товарами и услугами»[196], финансовый долг указывает на иерархический процесс социальной смерти, который ликвидирует общинные отношения человеческих экономик[197]. Абстрагирование общин от земли предков или подчинение страны экономической рациональности сбалансированного бюджета неизбежно ведет к опустошению, поскольку культурные формы взаимности искореняются в угоду денежным интересам[198].
Однако все больше этнографических исследований показывают, что разница между натуральным и финансовым долгом может быть преувеличена, поскольку ни финансовому долгу, ни натуральным сделкам не требуется абстракция, чтобы порождать угнетение. В своих исследованиях конвертируемости различных платежных средств и товаров и Ферри, и Роджерс отмечают, что денежные и неденежные формы долга могут сосуществовать, воспроизводя международную иерархию и делая положение уязвимых групп населения менее устойчивым[199]. Другими словами, конвертация материальных и даже нематериальных форм стоимости в различных платежных системах предоставляет возможности для получения прибыли и политической власти тем, кто может монополизировать этот процесс, – эта мысль становится все более очевидной в возникающей литературе о платежных платформах[200].
То же самое справедливо в отношении финансового долга. Как утверждает Стаут, ипотека может быть вписана в моральные отношения, которые одновременно повторяют системное неравенство[201]. На самом деле, финансовый долг часто играет центральную роль в социальных отношениях, что заставляет его распространяться и прилипать к различным сообществам. Например, как показывает Паломера, растущая задолженность мигрантских домохозяйств с низким доходом в Испании стала возможной благодаря неформальным знаниям, которые передавали друг другу мигранты схожего этнического происхождения[202]. Подобным образом исследования микрокредитования показывают, что нуждающиеся женщины «вписали работу по поиску и погашению кредитов в существующие рамки домашнего труда», часто вгоняя себя в непосильные долги, чтобы оправдать гендерные ожидания[203].
Как вид натуральной сделки, напрямую связанный с денежным кредитом, компенсация занимает пространство между абстрактным финансовым долгом и социализированным бартером. Принуждение к принятию ненужных яиц или квартир является осязаемым, личным и часто двусмысленным, представляя собой пагубную связь, которая может сделать встроенный долг еще более коварным[204]. Как форма оплаты, компенсация ставит вопрос о связи между стоимостью, ценностью и трудом и подчеркивает, как финансиализация предоставляет политическим и экономическим элитам множество инструментов для произвольного принятия решений о «заслуженном вознаграждении за труд»[205]. Ее способность соединять и переводить социальную и финансовую логику обусловлена более широкими политическими и социальными процессами, которые в случае Македонии привели к нарастанию ее эксплуататорской мощи по мере того, как страна переходила от югославской модели ко все более неолиберальной и авторитарной политической экономике.