В течение десятилетий, предшествовавших глобальному финансовому кризису, многие европейские предприниматели реагировали на финансовые трудности переносом своей деятельности за рубеж, сначала инвестируя в южные окраины Европы, а затем – далее на восток, в бывшие социалистические страны. Македония присоединилась к игре в привлечение иностранных инвесторов одной из последних. Другие европейские страны, такие как Ирландия, Греция и Испания, стали свидетелями того, как миражи богатств стали явью, и воплотили мечты о самореализации почти за десять лет до брендинговой кампании Груевского. Так почему же предприниматели вроде Марко и Джованни перебрались в такое периферийное пространство – туда, где строительный бум бледнел на фоне испанского или ирландского пузыря в сфере недвижимости? Какие культурные инструменты помогли микроинвесторам вообразить себе Македонию как готовый к эксплуатации, феминизированный фронтир, изобилующий потенциальными богатствами и чувственными наслаждениями?

Странная притягательность Македонии Груевского коренилась в еще одном финансовом парадоксе, а именно в увеличившемся неравенстве, которое поразило внутреннюю и международную жизнь стран внутри ЕС. В отличие от общепринятого представления большинство проблем, с которыми столкнулись европейские экономики во втором десятилетии XX века, были результатом не только мирового финансового кризиса. Напротив, опыт периферийных стран, таких как Македония, показывает, что глобальный финансовый кризис усугубил формы неравенства, которые распространились с 1990-х годов, когда произошло разделение Европы на ядро и периферию в зависимости от способности стран получать доступ к финансовому дерегулированию, манипулировать им и извлекать из него прибыль.

Официально европейские реформы, начавшиеся с Маастрихтского договора (1992 год), были призваны поддержать политическую и экономическую интеграцию блока и (продолжающийся) процесс расширения на восток. Вместе с введением евро в качестве общей валюты союза и последующим Пактом стабильности и роста, подписанным в 2011 году, эти реформы обещали принести политическую стабильность и экономическое процветание на весь континент. Однако внедренные механизмы мало учитывали различия в экономических возможностях и показателях стран-членов. На самом деле, вводя конкретные ограничения на государственные расходы и больше полагаясь на рыночную динамику, ЕС активно шел по пути, который расширял возможности экономик одних стран-членов за счет других. То, что выглядело как экономическая стабильность для Германии, означало жесткую экономию и экономический застой для стран южной и восточной периферии, и эта экономическая политика в результате привела их к уязвимости перед кризисом и способствовала последующему подъему популистских лидеров[161].

Введенные в 1990-е годы нормативные акты ЕС, имея целью поддержание сильного евро и стимулирование конкуренции, были выгодны экспортоориентированным экономикам, таким как Германия, и финансовым налоговым убежищам, таким как Люксембург, Нидерланды и Великобритания[162]. Опираясь на крупные компании, способные инвестировать в передовые технологии, Германия укрепила свое первенство в экспорте и позволила своим компаниям аккумулировать рекордные прибыли, которые превзошли прибыли конкурентов по ЕС благодаря политике замедления роста заработной платы. При этом в странах Южной Европы (PIIGS) малые и средние предприятия начали уступать позиции своим конкурентам из Северной Европы, чей размер позволял им умножать свои прибыли на финансовых рынках[163].

Но если североевропейские конгломераты и смогли получить рекордные прибыли, то только благодаря экономическому упадку стран Юга Европы. Благодаря мягкому регулированию ЕС банки Северной Европы давали в долг новообретенные деньги своим южным соседям[164], чей все более неконкурентоспособный частный сектор, особенно домохозяйства, стал зависеть от растущего уровня долга[165]. На фоне сокращения государственных инвестиций, требуемого во имя финансовой стабильности, единая валютная зона способствовала установлению нереалистично низких процентных ставок по долгам и поддерживала порочную форму финансовой унификации, основанную на долговых пузырях Юга, прибылях и капитале Севера[166].

Когда спекулятивные пузыри схлопнулись, страны Южной Европы оказались ввергнуты в продолжительный политический и экономический кризис – тот самый, который Марко и Джованни испытали на себе в Италии. Вместо того чтобы бороться со структурным неравенством и практиками кредитования, которые плодили долговые пузыри, посткризисная экономическая политика ЕС лишь «ограниченно, частично и постепенно»[167] решала проблему доминирования финансовых интересов Северной Европы[168].

Под угрозой бегства капитала[169] в регулирующей среде, для которой характерна практика «вращающихся дверей» (переход политиков на управленческие позиции в крупный бизнес. – Примеч. пер.) и интенсивное лоббирование со стороны финансовых институтов[170], Европейский центральный банк (ЕЦБ) начал покупать государственные облигации с помощью механизма, называемого количественным смягчением. В какой-то степени эта мера облегчила ситуацию стран с высокой долговой нагрузкой, обеспечив выплаты кредиторам, но не снизив бремя должников. Тем временем ЕС в сотрудничестве с другими международными институтами навязал Ирландии, Испании, Португалии, Греции и, в некоторой степени, Италии пакеты дисциплинарных мер жесткой экономии, что способствовало приходу к власти консервативных лидеров и вызвало волну стагнации и банкротств среди малых и средних предприятий[171].

В этом контексте у Марко и Джованни не было особых стимулов для переезда из Италии в другие страны Южной Европы. Вместо этого они устремили свои взоры на восток, заинтригованные возможностями, открывшимися в результате восточного расширения ЕС в 1990-х годах. Включение Восточной Европы в состав ЕС ускорило массовый спад производства, благосостояния и процветания в бывших социалистических странах. Доктрина шоковой терапии и преступная приватизация, навязанные постсоциалистическим государствам международными организациями и поддержанные ЕС, привели к демонтажу большей части социалистической экономической и политической инфраструктуры. Столкнувшись с ростом безработицы и растущим долгом, восточноевропейские страны обратились к иностранным, главным образом европейским, инвесторам, что открыло возможности для предпринимателей, ищущих более дешевую рабочую силу, но одновременно увеличило, а не сократило экономический разрыв между Востоком и Западом.

Экономический и материальный упадок постсоциалистической Европы вскрыл давнюю историю подчиненного положения региона по отношению к Западной Европе[172] – периферийного статуса, который маркировал восточноевропейцев как полупримитивных существ, преступников, гиперсексуалов, добычу или хищников[173]. Со временем эти представления усугубились рядом политических решений, которые превратили культурные предубеждения в правовую дискриминацию. Например, даже после вступления Румынии и Болгарии в ЕС в 2007 году на их граждан распространялись ограничения по трудоустройству; когда эти ограничения были официально сняты в 2014 году, отдельные страны ЕС (в том числе Великобритания, Франция, Нидерланды и Бельгия) сохранили специальные требования для граждан Румынии и Болгарии, включая особые заявки на получение разрешения на работу[174]. Неудивительно, что жители Восточной Европы оказались объектом широко распространенного расизма со стороны своих «цивилизованных» кузенов – некоторыми исследователями эти отношения все чаще характеризуются как неоколониальные[175].

В экономическом плане Восточная Европа была вынуждена играть на две стороны со своими западными партнерами. Постсоциалистические страны, географически связанные с центральноевропейскими экономиками, такие как Польша, Венгрия, Словакия и Чехия, получили значительные инвестиции в промышленность, особенно от немецких производителей автомобилей и телекоммуникационного оборудования[176]. Страны Балтии (Эстония, Литва и Латвия), в которых были проведены масштабные гипернеолиберальные реформы, вместо этого привлекли процентный капитал из Германии, Нидерландов и других стран Северной Европы, что способствовало значительному росту потребительского кредитования и, в частности, ипотеки[177].

Илл. 8. Долг домохозяйств в процентах ВВП в некоторых странах Восточной Европы. Источник: МВФ

Илл. 9. Банковские активы в процентах ВВП в некоторых странах Восточной Европы. Источник: Raiffeisen Research, Народната банка на Република Македонија

К началу 2000-х годов европейский финансовый сектор воспроизвел в Центральной и Восточной Европе многие из финансовых уязвимостей, которые ранее возникли в странах Южной Европы. Только югославские республики, особенно Сербия, Босния, Косово и Македония, пострадавшие от этнических войн и раздробленные на мелкие, дисфункциональные рынки, оставались практически не встроенными в европейские финансовые потоки, и это периферийное положение превратилось в преимущество после мирового финансового кризиса, когда страны, пережившие формы массовой финансиализации, стали подавать признаки финансовой нестабильности.

Когда в Хорватии резко выросли долги домохозяйств и невозвратные кредиты, а словенские банки оказались на грани краха, международные организации начали проявлять повышенный интерес к домохозяйствам в странах с меньшим уровнем закредитованности, таких как Македония и Сербия. С 2003 по 2010 год македонские и сербские домохозяйства нарастили свой кредитный портфель с 2 % и 4 % ВВП до 18 % и 20 % ВВП соответственно (см. илл. 8)[178]. Как показано на илл. 9, банковские активы Македонии выросли с 38 % ВВП в 2000 году до 60 % ВВП в 2008 году и 75 % в 2014-м[179], что свидетельствует о более позднем, но непрерывном накоплении финансового капитала в стране по сравнению с другими странами региона, возможно, слишком робком, чтобы привлечь внимание глобальных девелоперов и хедж-фондов, но на котором надеялись заработать инвесторы из других регионов Европы, уходящих на периферию[180].