Семнадцать компаний объявили, что построят заводы в Македонии, мы находимся в тесном контакте со всеми. Они активно работают над подготовкой проектов и всего того, что требуется для постройки заводов. Уже сделанные инвестиции, такие как Dräxlmaier, Johnson Matthey и Johnson Controls, создали 11 000 прямых рабочих мест и еще больше косвенных. Те, о которых мы только что сообщили, совокупно обеспечат 13 000 рабочих мест. Имеется значительный интерес в дальнейших инвестициях. Каждую неделю я или кто-то из команды, занимающейся иностранными инвестициями, встречается по крайней мере с одной или двумя компаниями, которые хотят прийти [в Македонию].
Когда финансы перемещаются из центра в периферию, они редко следуют за абстрактными расчетами прибыли. Наоборот, они воплощают собой мечты, ожидания или кошмары. В процветающих восточноевропейских городах ипотека и потребительские кредиты служат выражением аппетитов среднего класса к потреблению и космополитичной жизни. В более депрессивных частях периферии финансы связаны с мрачными историями стагнации, в которых надежды на прибыль и реальные потери зачастую представляют две стороны одной сделки.
В этой главе я уделяю внимание общественным парадоксам, благодаря которым Македония стала точкой притяжения для международных финансовых спекуляций. С точки зрения глобальных инвесторов, до мирового финансового кризиса не было особых причин интересоваться инвестированием в Македонию – страну, превратившуюся в финансовое захолустье в результате десятилетий политической и экономической нестабильности. Чтобы развернуть этот тренд и «нанести Македонию на карту», правительство Груевского запустило брендинговую кампанию, которая, казалось, отражала приоритеты развития, намеченные международными организациями, с целью превратить страну в резервуар рабочей силы для компаний, заинтересованных в релокации производства. Привлекая приток инвестиций в создание новых производств, помпезные речи Груевского и приукрашенная статистика изображали Македонию как страну, полную возможностей для международных инвестиций. Подразумеваемый производственный ренессанс обещал золотое дно как для искушенных международных инвесторов, так и для граждан Македонии.
В какой-то степени кампания Груевского была успешной. В период с 2006 по 2015 год несколько международных компаний начали инвестировать в Македонию, благодаря чему она попала в десятку стран, наиболее успешных в проведении экономических реформ. Их примеру последовали финансовые организации, предлагавшие кредиты для обновления инфраструктуры и делавшие ставку на дальнейшую открытость страны зарубежным финансам. С 2007 по 2015 год госдолг Македонии вырос в три раза в абсолютном выражении – примерно с 1,3 млрд евро (20 % внутреннего валового продукта [ВВП]) до 4,1 млрд евро (46 % ВВП)[141], то есть гораздо быстрее, чем у других стран региона[142].
Однако международные инвесторы были гораздо более осторожными, когда дело касалось частного сектора. Большинство нашли условия ведения бизнеса непрозрачными и начали сокращать кредитные линии компаниям в ожидании финансовой нестабильности. За исключением нескольких транснациональных групп, большая часть иностранных бизнесменов, с которыми я встречался в Македонии, не были теми миллиардерами и менеджерами международного калибра, которых Груевский призывал в своих выступлениях. Это были мужчины-предприниматели, испытывающие финансовые затруднения и пострадавшие от европейского кризиса в личном и профессиональном плане. В основном они приезжали из стран, скатившихся на периферию Европы, и видели в Македонии последнюю надежду. Вместо того чтобы приносить с собой рабочие места и деньги, эти зарубежные микроинвесторы привозили тревожные ожидания – мечты о богатстве, подпитываемые притоком европейской помощи, кредитов и инвестиций, которые поддерживали строительную лихорадку правительства Груевского.
Оказавшись в Македонии, однако, иностранные бизнесмены быстро осознавали, что перехват международных финансов был болезненным, а иногда и опасным процессом. Микроинвесторы оказались в полном хаоса ландшафте, отрезанными от крупных европейских корпораций или институтов, в окружении бизнес-партнеров, пытавшихся вытянуть из них деньги, которых у них не было.
Если микроинвесторы оказались не бенефициарами, а объектами финансовых схем извлечения прибыли, то только благодаря тому, что Груевский манипулировал тайной историей экономического упадка Македонии. В стране, некогда бывшей частью социалистической Югославии, в сердцевине политической и финансовой жизни Европы, с падением социализма македонские бизнесмены и управленцы чувствовали, что их социальная жизнь разрушена. Греческие эмбарго, криминальная приватизация (см. главу 1) и этнические конфликты отрезали македонцев от доступа к внезапному и мощному притоку дешевых денег, которым воспользовался средний класс в таких странах, как Португалия, Ирландия, Италия, Греция и Испания (называемых оскорбительной аббревиатурой PIIGS [игра со словом pigs – англ. «свиньи». – Примеч. пер.]).
К 2010 году казалось, что этот общественный контекст вот-вот изменится. Глобальный финансовый кризис обнажил уязвимость быстро растущих стран Южной и Восточной Европы. Микроинвесторы направились дальше на восток в поисках дешевой рабочей силы, чувственных удовольствий и госконтрактов, порождая новые надежды в стагнирующей экономике Македонии, словно их приход был знаком грядущего богатства. Играя на давней жажде общественного признания, Груевский и его режим подстегнул эти ожидания и изобразил европейских инвесторов дойными коровами, из которых можно было выжимать ренту – но только под патронажем режима ВМРО-ДПМНЕ.
Последовавшие затем непростые встречи (encounters), отягощенные разницей в ожиданиях прибыли, образовали своеобразный рентный ландшафт, в котором бизнесмены и управленцы из Македонии и ЕС пытались использовать свое геополитическое положение, чтобы извлечь материальные и экзистенциальные выгоды. В отличие от классических примеров ренты, под которой понимается незаработанный доход от владения собственностью, трения, производимые различными хищническими расчетами в круговороте финансов, стали продуктивными для режима в политическом смысле – именно из-за противоречий между ними[143]. Вместо того чтобы способствовать процессу абстракции, при котором финансовые потоки высвобождают экономические отношения из их социальных контекстов, встречи европейских инвесторов с функционерами или местными бизнесменами и администраторами порождали хаотичную среду, полную физического насилия и эксплуатации. Подверженные непредвиденным и постоянным угрозам, крупные инвесторы и европейские институты вступали в напряженные, противоречивые, но в конечном счете симбиотические отношения с режимом ВМРО-ДПМНЕ, образуя культурную и политическую конвергенцию, которая усиливала рентный подход, уже заложенный в европейскую помощь. Далекая от внезапных богатств или пресловутой «стены денег», финансиализация на европейской периферии повлекла ряд неудачных сделок и более-менее фиктивных рент, которые создали основу для становления могущественного и при этом хрупкого авторитарного режима.