Агенты спецслужб населяют сумеречный ландшафт, где правда, факты и связи не четко определены, но, словно тени, отплясывают и скользят. В этом мире полутеней социалистические сети импортно-экспортных менеджеров пересекались с аппаратом югославской госбезопасности и формировали траекторию постсоциалистических олигархов. Второстепенный игрок из периферийной страны, Йордан Миялков открыл дверь в этот мир своему сыну Сашо Миялкову и его двоюродному брату Николе Груевскому. Теперь уже им предстояло отбросить собственные тени на серый ландшафт, созданный уже состоявшимися олигархами. Для этого им нужен был яркий, слепящий свет – что-то вроде впечатляющих необарочных зданий и гигантских бронзовых статуй.
«Скопье-2014» опирался на социалистическое наследие финансовых схем, создавая новые альянсы между македонскими олигархами первой волны и узким кругом приспешников Груевского. Большинство могущественных олигархов начала 2000-х были связаны с СДСМ и не испытывали восторга от Груевского. С другой стороны, этих олигархов прельщали потенциальные доходы, которые можно было сделать на городских спекуляциях. Они знали, что нерешенные вопросы денационализации и банкротства обрушили стоимость земельных участков в Македонии. Участки, которые все же были оформлены в частную собственность, зачастую принадлежали лицам, не имевшим капитала, необходимого для их эксплуатации.
Хотя эта ситуация предоставляла превосходные возможности, олигархи, инвестировавшие в недвижимость, опасались, что обвал рынка может раскрыть источники их богатства. Другие с осторожностью относились к инвестициям, боясь привлечь нежелательное внимание со стороны местных и международных властей. Лучшим сценарием для успокоения тревог олигархов был калейдоскоп инвестиций в строительном секторе. Фееричный, китчевый «Скопье-2014» превзошел самые смелые ожидания. Работая как брендинговое устройство, проект с его избыточной эстетикой позволил олигархам эксплуатировать разрыв между текущими ценами на землю и будущими доходами, основываясь на растущих ставках аренды жилья и земли. С толикой удачи возросший энтузиазм вокруг городского облика Скопье мог бы скрыть или даже стереть историю происхождения их богатств[121].
Помимо сокрытия хрупкости режима и создания условий для городских спекулятивных сделок, «Скопье-2014» был призван повлиять на то, как жители из рабочего и среднего класса воспринимают свое городское окружение. Под предлогом украшения города гаргантюанский план городского редевелопмента ограничил свободу действий людей в окружающем их пространстве и привязал Македонию к маскулинной фигуре Александра Великого и меланхоличной ауре довоенной Центральной Европы. «Скопье-2014» расшатал устоявшиеся представления о городской и национальной идентичности, обновив эстетику иррендентизма, которая импонировала горожанам из рабочего класса, но не городским элитам. Когда рабочим разонравилась избыточность проектов «Скопье-2014», скопjяни (макед. «жители Скопье») оказались окружены местами, которые они больше не узнавали, внутри национального нарратива, который был им чужд, и в сюрреалистичном ландшафте, в котором они чувствовали себя пойманными в ловушку и ничтожными. Этот новый контекст вызывал страх, сомнения и подозрения – не по поводу происхождения денег, пущенных на городские инвестиции, или сетей олигархов, а относительно принадлежности горожан к собственному городу. Как экзистенциальный и физический процесс городские спекуляции начали разъедать чувство автономии горожан и убедили их в том, что правительство Груевского было неуязвимым и всемогущим режимом, а не малочисленной, раздробленной олигархией.
Здание Государственного архива должно было излучать европейскую ауру и претендовать на статус наследия, доставшегося от македонских предков. Однако, как и большинство проектов «Скопье-2014», здание было плохо спроектировано и построено из дешевых материалов. Несмотря на внушительный ценник в 40 млн евро, в фасаде использовался совсем тонкий слой мрамора и большое количество полиэстера. В туалетах на целом этаже не шла вода, а отделаны они были второсортным окрашенным мрамором или керамической плиткой. Сложная орнаментация здания создавала удобные укрытия для полчищ голубей, которые оставляли следы своего обитания на белом экстерьере здания. Подвал, в котором предполагалось разместить хранилище архива, регулярно затапливало, что вынуждало сотрудников использовать прежнее хранилище и вручную переносить документы (см. илл. 4). Учитывая жалобы сотрудников на недостаточное количество солнечного света и плохой воздухообмен, вкупе с хлипкими полами и окнами и плохо спроектированными внутренними помещениями, здание архива оказалось не самым удачным вложением денег.
Илл. 4. Подвал (и хранилище) Государственного архива Македонии после протечки. Обратите внимание на стопки документов на полу, в непосредственной близости от следов протечки. Фото: аноним
Большинство скопьян, казалось, больше задевал символический и материальный вес Госархива и других зданий проекта «Скопье-2014», чем низкое качество строительства. По словам жителей из среднего класса, проект причинял им неудобство и ограничивал их в том, как они передвигались по городу, обживали и представляли себе его. Через новую городскую семантику необарочных монументов и националистических героев жителям говорили, что их город теперь стал больше, лучше и более европейским. Но они не могли больше прогуливаться ни по набережным реки, теперь оккупированным монументальными зданиями, такими как Государственный архив, ни вблизи здания правительства, которое теперь было обнесено забором. Если они хотели отдохнуть на лавочках недалеко от старого вокзала, то было уже невозможно присесть в небольших скверах социалистических времен, надо было лавировать между сияющими новыми фасадами и сидеть на лавках вокруг новой штаб-квартиры ВМРО-ДПМНЕ.
У большинства жителей центра, особенно из среднего класса, «Скопье-2014» вызывал негодование. «Это не мой город», – вторя друг другу, говорили мне молодые профессионалы и пожилые пенсионеры. Собеседники, которые провели свою юность, сидя в парках без газонов или катаясь по обшарпанным бетонным парапетам, знали каждый уголок и закоулок модернистского города, по которому они перемещались, приветствуя знакомых на каждом шагу. По словам исследователя и архитектора Срджана Йовановича-Вайса, эти скопьяне находили красоту в своей среде, даже в запустении, потому что «некоторые из самых футуристичных общественных пространств пребывают в удивительной запущенности, но при этом остаются собой, что бы с ними ни происходило»[122]. Старожилы из исследования Дорины Пояни обожают «мрачную красоту» Скопье. В версии 2014 года город, однако, заставляет их чувствовать, что они «задыхаются», «зашли в тупик», что их «подмяли под себя» или «придушили»[123]. Вместо того чтобы приблизить горожан к (недостижимому) будущему, необарочные здания приковали скопьян к набору античных символов, охватывающих период от сербской версии неоклассицизма 1930-х до времен Греции Александра. Целью этих урбанистических интервенций было прилепить новый слой гипсовых личин на прежние социалистические символы, ломая отношения людей с пространством и напоминая формы насилия, которыми джентрификация изгоняла жителей из центров городов[124].
Илл. 5. Одно из самых известных «удивительно запущенных» пространств, населенное и переопределенное молодежью Скопье. Фото: автор
Однако горожане из рабочего класса воспринимали «Скопье-2014» иначе. Спекулятивный строительный бум, который сопровождал проект, позволил горожанам, стесненным в средствах, приобрести жилье с помощью различных кредитных схем, таким образом преодолевая трудности в получении адекватного жилья, с которыми рабочие сталкивались еще во времена социализма[125]. Как показывает работа Димовой, помпезный и своеобразный характер кичевой эстетики копировал, но одновременно и искажал мир европейской роскоши в своего рода символическом реванше, который нравился рабочим, лишившимся привилегий при переходе от социализма[126]. «Раньше в Скопье было нечего посмотреть, нечего сфотографировать», – подытоживает работница, как будто запостить в Instagram фотографию дочери, сидящей на необарочном льве, было для нее маленькой, но важной моральной победой.
Рабочие-строители считали, что «Скопье-2014» возвращает поруганные воспоминания об их собственной значимости во времена социализма. Все рабочие из «Бетона» и «Гранита», у которых я брал интервью, критиковали режим и особенно общую стоимость проекта, однако его эстетику они находили интересной. Бузо, строитель узкой специальности, сказал, что «делать электропроводку внутри моста было тяжело. Мы работали, подвешенные в воздухе в очень неудобном положении. Но интересно тоже было. Нечасто удается сделать такой особенный проект, так что мне понравилось». Один из архитекторов, которого я буду называть Констандином, был откровенен: «Это был трудный проект. Там были разные поверхности, разные материалы, и нам нужно было использовать особые технические приемы. Я получал удовольствие от сложностей проекта, это меня бодрило». Затем он стал рассказывать мне о том, как ему пришлось на ходу придумывать решения из подручных средств, а потом вдруг он перешел к другим остроумным решениям, которые использовал в прошлом, еще в югославский период.
Эти голоса показывают, как «Скопье-2014» выдвинул на передний план «жгучее политическое желание мирового признания» – признания, которое рабочие утратили в постсоциалистический переходный период[127]. Однако время шло, и это желание довольно быстро улетучилось. Огоньки и поющие фонтаны отлично работали как фон для фотографий и игры в жизнь в красивом городе. Моим собеседникам они показались менее приятными, когда их атаковали тучи комаров и мошек, которые размножились в сырой, подсвеченной среде, созданной «Скопье-2014». Фотографии также получались не очень из-за сильного «тумана», который с 2013 года стал постоянным явлением зимней жизни в македонской столице. Вызванный высоким уровнем взвешенных частиц PM2,5 и PM10 в воздухе, этот туман привел к неделям отмен рейсов и даже значительному числу преждевременных смертей. Согласно Институту общественного здоровья Македонии (2015), «в стране приблизительно 1350 смертей в год происходят в связи с загрязнением воздуха взвешенными веществами. <…> Загрязняющие частицы стоили македонской экономике примерно 253 млн евро, или 3,2 % ВВП, в 2011 году»[128].