Статуя занимает центр площади и возвышается на 35 метров. На вершине белого мраморного фонтана, защищаемый когортой бронзовых гоплитов, орошаемый водяной пылью и расцвеченный светомузыкой, мерцающей красным, синим и желтым тонами, Александр Великий отбрасывает тень на Скопье, и тень его сливается с тенью режима Груевского. В городе, который был перестроен в соответствии с планом «Скопье-2014», ставшим крупнейшей городской инвестицией Груевского, найдется множество исторических фигур из спорной историографии Македонии. План с его восемьюдесятью мраморными и бронзовыми статуями и монументами не делал различий между геноцидальными маньяками и национальными героями – от царя Душана до Гоце Делчева, им всем одинаково рады в «столице китча»[44].
Новая эстетика городского центра задумана как отречение от соцмодернизма и брутализма, а также от увядающей мечты о прогрессе, которую эта архитектура собой воплощает. Большинство зданий, выходящих на главную площадь или близлежащие улицы, уже облеплены необарочными балконами и гипсовыми колоннами, в том числе резиденция правительства – отмеченный наградами архитектурный объект, который Груевский физически и символически отделяет от остального города фигурной металлической оградой. Другие шедевры бруталистской архитектуры встретили ту же судьбу. По самым последним оценкам, «Скопье-2014» состоял из 137 объектов, включая двадцать восемь зданий, пять площадей, восемь многоуровневых или подземных парковок, четыре моста, два фонтана, почти 80 статуй и монументов, триумфальную арку и копию колеса обозрения «Лондонский глаз» – на общую сумму, минимально оцениваемую в 683 млн евро. В реальности «Скопье-2014» выглядел как слепок с Лас-Вегаса, только в одном из беднейших и нетуристических городов Европы.
Илл. 3. Одно из необарочных и неоклассических зданий плана «Скопье-2014». Фото автора
Как только план был обнародован в январе 2010-го, архитекторы, активисты и рядовые граждане вышли на улицу, чтобы выразить несогласие с различными предложениями проекта. Протесты начались с группки 20 активистов, которые сумели привлечь еще 100 урбанистов и интеллектуалов. С момента первого «архитектурного восстания»[45] число людей, несогласных с урбанистическими решениями ВМРО-ДПМНЕ, росло, и в 2015 и 2016 годах проект стал катализатором ежедневных протестов десятков тысяч человек. Горожане из среднего класса, часть которых изначально видела в «Скопье-2014» проект, несущий пользу и возвращающий достоинство их находящемуся в упадке городу, осознали, что он повлек за собой утраты – потерю государственных средств, общественных пространств и, наконец, их собственной политической агентности. К 2013 году 67,3 % жителей были против проекта[46]. В 2014-м местные организации районов Дебар Маало и Карпош 4 начали кампанию, чтобы остановить возобновившийся строительный бум, начавшийся с проектом и угрожавший занять парки и другие земельные участки под жилые здания[47]. Но ВМРО-ДПМНЕ не пошла на попятный. Было воздвигнуто еще больше новых статуй неоднозначным героям македонского прошлого, еще больше новых фасадов было пристроено, еще больше деревьев и общественных пространств было уничтожено, а на их месте появились строительные площадки – иногда это происходило по ночам, под усиленной охраной полиции.
Почему режим был так увлечен перестройкой центра Скопье? Какой смысл заключался в необарочной эстетике, многими признаваемой китчем? Эта глава утверждает, что «Скопье-2014» воплощал собой особую форму финансовой фикции, которая одновременно скрывала и вскрывала противоречия политической и экономической конъюнктуры, укреплявшей режим Груевского. Необарочные городские формы маскировали и даже улучшали исторически неустойчивые отношения Груевского с финансовыми кругами социалистических времен, из которых вышли македонские олигархи первой волны. В то же время эффектные формы городского обновления подчеркивали растущее неравенство и непрозрачные правила финансовой экспансии во времена глобального кризиса. Раздираемые благоговением, страхом и абсурдностью, горожане чувствовали себя бессильными и парализованными – не потому, что они приняли новую эстетику, а из-за противоречий, которые она воплощала.
Несмотря на антисоциалистический стиль, «Скопье-2014» содержал элемент преемственности с финансовыми фикциями социалистической Югославии. С 1960-х инвестиции в городское развитие и трюки с валютой помогали маскировать структурные недостатки югославской и в особенности македонской экономики в глазах международных партнеров. Начиная с перестройки социалистического Скопье и роста македонского строительного сектора, глава разворачивает хронику того, как различные финансовые практики сделали возможным и маскировали рост субстрата из серых, полулегальных отношений между югославской разведкой и бизнес-сообществами, которые до 1980-х поддерживали местную экономику на плаву и после транзита влияли на траекторию постсоциалистических олигархов и Груевского с его союзниками.
Поначалу власть Груевского была шаткой. Его семья накопила политическое влияние в 1970-х и 1980-х годах, главным образом благодаря дяде Груевского Йордану Миялкову, который работал директором крупной импортно-экспортной компании и имел обширные связи с югославским аппаратом госбезопасности. Политическая траектория семьи быстро пошла под уклон в начале 1990-х, когда внутренняя борьба в среде югославских спецслужб усилила конкурирующих бизнесменов и социал-демократическую партию. Находясь в структурно хрупкой позиции, отрезанный от переговоров между бывшими социалистическими менеджерами импортно-экспортных компаний и агентами социалистической разведки, зависимый от сельского электората, Груевский увидел в «Скопье-2014» идеальный проект, чтобы купить нужную ему поддержку. В один момент проект обновления предложил выгодные контракты постсоциалистическим олигархам и был способен канонизировать режим Груевского, превращая Скопье в город мирового уровня в глазах как международных инвесторов, так и местных жителей.
Ярко выраженный политический характер городских финансовых спекуляций ставит Скопье в один ряд с другими постсоциалистическими городами, такими как Батуми, Астана, Баку, София, Пермь и Москва, где монументальные здания с диснеевской эстетикой вытеснили более раннюю социалистическую городскую застройку. В большинстве этих городов урбанистические трансформации включали в себя массовое сооружение новых фасадов. В грузинском Батуми или казахстанской Астане футуристические или неоклассические фасады были приставлены к руинам социалистических времен, что усилило шизофреническую атмосферу надежды, смешанной с цинизмом[48]. Схожие настроения преобладали в разговорах жителей Азербайджана, у которых «технологически совершенные» фасады нового Баку вызывают одновременно надежды на завершение постсоциалистического периода и вопросы о происхождении богатства новой олигархии[49].
Как спектакль или отвлекающий маневр, постсоциалистические фасады перестраивают отношения между государством и гражданами – последних грандиозность и нелегальная природа новых городских декораций одновременно привлекает и отталкивает. На этом общем фоне ставки на (пере)стройку различных городских эстетик диктуются местными политическими контекстами. В Азербайджане, государстве, где с момента падения коммунизма доминирует одна партия/семья, строительство новой столицы отвлекло внимание от нефтяной зависимости страны. В Болгарии непоследовательная серия вегасоподобных проектов, известных как «бандитское барокко» (Mafia Baroque), свидетельствовала о подъеме нового класса предпринимателей, связанного с местными боссами, которые заменили собой архитекторов как главных действующих лиц в вопросах развития города[50]. В Узбекистане эффектная архитектура заполнила собой театральную пустоту Каримова – правителя, перенявшего слежку и бюрократические практики советских времен[51]. В современной России блестящая архитектура обновленной Москвы улавливала коллективное разочарование и приглушала явные формы насилия и общественного контроля.
В случае Скопье весь город был спроектирован как новый фасад – не только для местных жителей, но и для олигархов, режима и международных инвесторов. «Скопье-2014» с его необарочными белыми гипсовыми зданиями позволил Груевскому скрыть денежные потоки, текущие в направлении или из компаний-пустышек, принадлежащих старым и новым партнерам. Вовлекая их в перестройку города, «Скопье-2014» дал Груевскому возможность предложить состоявшимся олигархам прибыль вкупе с символической легитимностью, благодаря которой прошлые незаконные сделки могли быть преобразованы и сокрыты через сделки с недвижимостью. Как эстетическое высказывание «Скопье-2014» было способом подтвердить принадлежность Скопье к мировой сцене, одновременно также предлагая новый нарратив для всего народа Македонии – очищенного от оттоманского, мусульманского или албанского влияний и укорененного в новой исторической преемственности с Александром Великим. Фасады превратили Скопье в вотчину Груевского – место, которое одновременно усиливало его власть и скрывало недостатки его режима.
Но если эта новая финансовая фикция эффективно вызывала одобрение, то не только благодаря своей зрелищности, абстрактности или аффективному воздействию[52]. Горожане, конечно, чувствовали, что «Скопье-2014» лишает их собственного города в глубоко экзистенциальном смысле, что для многих из них выражалось в постоянном страхе перед безжалостными махинациями режима. Экзистенциальная тревога, однако, происходила напрямую из материальности «Скопье-2014». Фасады были физическим воплощением политических и экономических противоречий режима, форм доминирования и коррупции, связанных с конкретными личностями, а не абстрактных, выраженных в числах финансовых потоков. Такое субъективное восприятие, однако, не смогло стать активными действиями из-за внедрения третьего (аффективного) фактора, опосредующего взаимодействие режима и граждан. Напротив, необарочные фасады Груевского и другие городские проекты выбили горожан из городских ритмов и вынудили их обживать новые физические пространства, которые постоянно напоминали о чудовищной коррупции режима и неспособности граждан его изменить. В своей гипсовой материальности «Скопье-2014» перенасытил городскую жизнь новым национальным нарративом и устранил экзистенциальную дистанцию между нацией и режимом, не потому что убедил жителей в том, что они – потомки Александра Великого, а потому что насильно поместил их в ловушку все более неликвидного финансового и городского ландшафтов, полностью отрезанных от сияющего мира глобальных финансов[53].
В отличие от других периферийных городов, где жители были увлечены воспроизведением инновативной эстетики[54], «Скопье-2014» никогда не пытался преодолеть собственных противоречий. Задуманный, чтобы буквально встроить македонцев в новый урбанистический и национальный нарратив, «переизобретая характер и традиции города через глобалистский мегапроект»[55], «Скопье-2014» с каждым годом казался все более абсурдным по своему масштабу, стоимости и исполнению. Необарочные гипсовые фасады не справились с ролью «посредника между бытием и становлением»[56], постоянно напоминая македонцам, что Груевский дал им урбанистическую подтяжку лица вместо работающих больниц, что они сами часто были соучастниками незаконных схем режима – и что им далеко до идеализированного образа истинного, рационального европейского субъекта. Вместо того чтобы создать достоверную глобальную идентичность Македонии, «пластическая операция на Скопье» раскрыла сконструированность и противоречивость стиля правления Груевского, став материальным доказательством существования авторитарного государства, которое граждане не чувствовали себя в силах остановить.
Со временем атмосфера некомпетентности, непоследовательности и бесконтрольности, усиленная проектом, спровоцировала к повсеместному озлоблению. Борьба граждан за жизнь в плохо спроектированных городских пространствах и национальных нарративах перестала подпитывать страх перед беспощадным режимом. Вместо почти волшебного инструмента государственной политики, который бы скрывал и помогал преодолеть хрупкость власти Груевского, городские фасады превратились в объединяющий элемент, мишень для протестов против жестокости режима и символ коллективных неудач македонцев в противостоянии режиму.