С каждым днём рисунок на ковре проявлялся всё ярче: красные гёли по центру, обведённые коричневым, зелёные пирамиды и бордовые ромбы.

Соседи заходили посмотреть, как продвигается работа. Разглядывая ковёр, гости говорили: «Armaweri»[10], на что Мяхри и Гуля отвечали: «Bar bol»[11].

Постепенно Гуля втянулась в работу, узлы получались ровнее, а рисунок чётче. Она цепляла нитку пальцами, перекручивала, ловко отрезала ножом-крючком, потом била узлы гребешком-колотушкой и стригла ворс специальными ножницами. Конечно, девушка всё ещё отставала от Мяхри, но чувствовала себя более уверенно. Несмотря на заметный успех, каждый день был пыткой для Гули. Сидеть рядом с сестрой было невыносимо. Мяхри теперь почти каждый день виделась с Батыром. Он приходил к ним в дом, помогал по хозяйству, а вечерами отпрашивал Мяхри у мамы, и они шли на речку поить Алтына. Днём Гуля сидела рядом с Мяхри и думала о том, как это несправедливо. Больно. Разве можно ткать ковёр с такими чувствами? Тем более для любимой Айны. Он должен быть для любви, не для ненависти. Гуля сидела и читала про себя молитву, но ничего не помогало. Злость заливала её. Хотелось схватить Мяхри за волнистые волосы и запереть её где-нибудь, чтобы она никогда не смогла пойти на речку с Батыром. В голове Гули всплывали картины, как Батыр сажает Мяхри на коня, и она смеётся противным заливистым смехом, как сестра соскальзывает с коня, и Батыр ловит её на руки.

Дни шли, связываясь узлами в ковёр. Мяхри пела, а Гуля сгорала от злости и стыда за то, что она вплетает свою ненависть в подарок Айне. Такой ковёр дарить нельзя! Никак нельзя отдавать Айне его в приданое. Как может она, Гуля, сделать такое своей любимой сестре? И ведь никому не расскажешь.

– Эдже, давай кто-то другой будет ткать ковёр вместо меня? Не получается у меня, – Гуля стояла перед матерью, опустив глаза в пол.

– Почему, дочка? Я видела твою работу. У тебя уже намного лучше получается.

– Не могу я, эдже. Мяхри быстрее меня, я всё затягиваю. Давай Марал позовём, дела быстрее пойдут.

Мама внимательно смотрела на дочь.

– Мяхри быстрее, но она и старше. Не надо за это волноваться, дочка.

– Эдже, ну пожалуйста! Можно я Айне эцси[12] сотку? Я одна могу, без Мяхри.

– Даже слушать ничего не хочу! Вы сёстры. Кто медленнее, кто быстрее, неважно. Всё перемелется. Это же подарок. Разве не хочешь Айну порадовать?

Гуля уткнулась взглядом в пол. Мама вышла из кухни.

– Вот ты где! – Айна забежала на кухню. – А я тебя ищу. Реджеп два арбуза прислал. Сладкие как мёд. Я на топчане поставила. Пошли скорей! – Айна обхватила Гулю за плечи и заглянула ей в глаза.

– Что случилось у моей малышки?

Гуля обняла сестру и заревела, уткнувшись ей в грудь. Тонкая ткань штапельного платья быстро намокла от слёз.

– Что с тобой? Пойдём расскажешь, – Айна гладила сестру по волосам.

Гуля мотала головой и ревела ещё громче.

– Не могу рассказать. Не спрашивай.

– Ну тогда не рассказывай! Пошли арбуз есть. Нет такой проблемы, чтобы сладкий арбуз не уладил.

– Это что, поговорка такая? – шмыгнула носом Гуля.

– Нет, только что сама придумала, – засмеялась Айна. – Ну, пойдём!

Арбуз и правда оказался особенным. Он хрустел, взрываясь во рту сладким фонтаном, и сочная мякоть дразнила послевкусием.

– Люблю арбуз, – Айна положила полосатую корочку на тарелку. – И наешься, и напьёшься. Как тебе?

– Вкусный, – согласилась Гуля. – Она понюхала арбуз. – Но духи с арбузным запахом делать не буду. Дыня ароматнее.

– Твоя правда. Так что же всё-таки случилось? – ласково спросила Айна.

– Поговори с эдже, пожалуйста. Пусть ковёр для тебя Мяхри с Марал плетут. Я всё испорчу! – выпалила Гуля и умоляюще посмотрела на сестру.

– Ах вот ты о чём? Комплексуешь? – засмеялась Айна. – И не подумаю. Хочу от сестрёнок ковёр. А то, что он не идеальный будет, так это даже и лучше. Зато своими руками и от чистого сердца.

От чистого сердца. Эти слова резанули Гулю. Знала бы Айна, что Гуля чувствует, когда сидит рядом с Мяхри. Если бы сестра могла предположить, что даже руки Гули становятся горячими от злобы и обиды, когда она вяжет узлы ковра, никогда не приняла бы ковёр. И тем более не положила бы его в спальне.

– Ну пожалуйста! – взмолилась Гуля.

– Не придумывай. Ешь арбуз лучше, – Айна подняла глаза к винограднику. Солнечные лучи пробивались сквозь листья и падали на лицо нечёткими бликами.

– Красивая ты, – Гуля залюбовалась сестрой.

– И ты у нас очень красивая, – сказала Айна и чмокнула Гулю в щёку.

– Ага, красивая, – пробурчала Гуля и пошла в дом.

Вечером Гуля распустила косы и смотрела на себя в зеркало в ванной. Лицо слегка вытянутое, щёки пухлые, как у ребёнка. Глаза тёмные, обычные. Не то что у Мяхри: переливаются под цвет солнца, становясь то янтарными, то карими. У Гули волосы прямые, тяжёлые. А у Мяхри волнистые и падают на плечи игривыми кудрями. Да и губы у Гули пухлые. Детские. Почему так? Почему все считают Мяхри красавицей, а Гулю просто ребёнком? Всего каких-то пару лет разницы. Разве это справедливо? Гуля вздохнула и пошла в свою комнату. Пустота окутала её, как шаль. Не отпускала, не давала отдыха.

Каждый вечер, когда Мяхри уходила гулять с Батыром, Гуля ложилась в кровать и ждала её возвращения. Она отворачивалась к стенке и притворялась, что спит.

Мяхри заходила тихо, как мышка. Гуля слышала, как сестра стягивает платье и вешает его на спинку стула. Слышала, как расплетает косы, напевая что-то шёпотом.

Интересно, о чём говорят Мяхри и Батыр, когда остаются одни? Что делают? Этот вопрос мучил Гулю больше всего, и она долго не могла уснуть, пытаясь найти ответ.

– Ну что ты опять носом клюёшь, – ворчала Мяхри, когда они сидели за станком и ткали ковёр. – Чем только ночью занимаешься?

– Да ничем, сплю я, – с вызовом отвечала Гуля.

– Не похоже совсем.

Ковёр уже подходил к концу. Гёли выстроились ровными рядами, переплетённые замысловатыми узорами. Пальцы перекручивали нити, а мысли Гули были далеко. Как может она позволить, чтобы Айна получила этот ковёр? Ну как? Говорят ведь: расстели твой ковёр, и я прочту твою душу. Как стелить такой ковёр перед любимой сестрой? Ковёр, сотканный из злости и ревности, какую службу он сослужит Айне? А вдруг ненависть поселится в их семье? А вдруг Реджеп разлюбит Айну? И кто будет виноват тогда? Только Гуля! Она одна. Нельзя дарить такой ковёр.

Гуля так разволновалась, что на лбу выступили капли пота.

– Ты что, заболела? – поинтересовалась Мяхри.

Гуля кивнула.

– Ну тогда всё на сегодня. Тем более у меня дела есть.

Гуля взглянула на сестру, пытаясь угадать, о чём она думала. Наверное, опять пойдёт с Батыром. Когда сёстры вышли во двор, мама и Айна уже накрывали на топчане ужин.

– Ковровщицы наши идут, – с гордостью сказала мама и разломила чурек. Айна пронесла блюдо с пловом и поставила его в центре.

– Реджеп яблоки прислал с их сада. Вкусные! – Айна принесла блюдо с яблоками, и улыбка светилась на её лице. – Всё для моих сестрёнок-тружениц.

Мама грустно улыбнулась.

– Как приятно посидеть с моими девочками вот так тихо, без гостей и шума.

– И нам приятно, эдже, – ответила за всех Айна.

– Всё же, что ни говори, всё утечёт и перемелется, а семья останется.

– Эдже, ну как же останется? Вот папы нет уже, – Гуля вскинула глаза на мать.

– Но вы же здесь. Значит, и папа здесь, – мама задумчиво обвела глазами двор. – Всё здесь папа делал. И даже топчан этот. Конечно, он с нами. Вот Айна замуж выйдет, ребёнка родит, и он тоже станет семьёй, будет приходить к нам и играть на этом топчане.

– Айна не одного родит, а много, – Мяхри развела руки, пытаясь обнять воображаемых детей.

– Не знаю пока, – громко засмеялась Айна. – А мне вот кажется, что кое-кто тоже замуж быстро выйдет. Ещё неизвестно, кто быстрей родит!

– Какой плов вкусный! – сказала Мяхри и хитро улыбнулась. – Я-то уж точно много детей хочу.

Кровь прилила к щекам Гули. Нет, только не это. Мяхри не пойдёт замуж так скоро. И не за Батыра!

– А институт? – робко спросила Гуля и повернулась к маме. – Эдже? Папа же хотел, чтобы мы в институте учились.

– Твоя правда, дочка.

– А я вот в институт не очень хочу. Не люблю я учиться, – парировала Мяхри. – Я бы замуж пошла.

– А вот и Батыр, – воскликнула мама.

Батыр открыл калитку и направлялся к топчану. Солнце светило ему в глаза, и он щурился.

– Ассалам алейкум[13], – Батыр широко улыбался. При виде Батыра Мяхри кокетливо опустила глаза, а Гуля смотрела на него, не отрываясь, и любовалась его лицом, широкими скулами и белыми, как сахар, зубами.

– Ваалейкум ассалам[14], – ответила мама. – Батыр, садись с нами.

– Нет, спасибо, только что из-за стола. Я за Мяхри. Отпустите её со мной?

– Отпущу, но только назад не поздно.

– Через два часа приведу её вам. Обещаю.

Мяхри резво соскочила с топчана, перекинула за спину косу и поцеловала мать.

– Пойду, эдже. Вы уберёте без меня?

– Да уж как-нибудь справимся, – засмеялась Айна.

– Не скучайте, – кинула Мяхри через плечо.

– Хороший парень, – ласково сказала мама, провожая взглядом Мяхри и Батыра. – Может, что у них и получится, кто знает.

«Не получится!» – хотела выкрикнуть Гуля, но сдержалась и опустила глаза на тарелку с пловом. Разве мама с Айной не видят, что они не подходят друг другу? Разве не понятно, что Батыр лучше всех и добрый, а Мяхри… Мяхри только и умеет, что воображать да обижать других. Гулю, например.

Как это трудно, когда нельзя рассказать и выплеснуть пламя, что жжёт душу. Как это больно, когда внутри всё горит и голова не понимает, что хочет сердце. Кровь шумела в висках Гули от обиды и негодования. В воздухе витал запах мяты и пряно-кислых яблок из сада Реджепа. И ко всему этому примешивался горький запах полыни. Пахло грозой. Лето подходило к концу.