Утром птицы пели так громко, что Гуля проснулась. Так и должно быть в sähetli gün. Это особый день. День, когда по астрономическому календарю одобрено начало изготовления ковра. Мамы и Мяхри не было: видимо, уже готовились к празднику. На столе стоял большой чайник, накрытый яркой ковровой шапкой. Гуля налила чай в пиалу и отхлебнула. Блаженство! Зелёный чай с горной мятой как будто разлился по всему телу, и она была готова запеть, как птица. Рядом лежал чурек, завёрнутый в плотное полотенце. Гуля отломила кусочек. Чурек был ещё тёплым: видно, недавно из тандыра. Девушка намазала на чурек сливочное масло. Оно таяло и стекало в воздушные дырочки. Кухня наполнилась аппетитным сдобным запахом. Запахом утра. Запахом счастливого нового дня. Сегодня будет праздник в честь начала работы над ковром. Мама позвала всех соседей. Может быть, и Батыр придёт. Сердце радостно заколотилось. Гуля собрала крошки от чурека в ладошку, открыла окно и бросила птицам на подоконник.

– Вот ты где! – Беззвучно появилась на кухне Мяхри. Точно как змея. – Сколько раз говорить: не ломай чурек! А нож на что? Тебе в одно ухо влетает, до второго не доходит. Опять птицам крошки сыплешь, грязь разводишь! Скажу эдже.

– А мне нравится! Говори кому хочешь. Ябеда! – Гуля решила не обращать внимания и продолжать наслаждаться завтраком.

– Ты как со старшей сестрой разговариваешь, огрыза? Эдже! – и Мяхри выбежала из кухни.

«Сейчас начнётся», – подумала Гуля.

И точно. Через несколько минут появилась мама и следом Мяхри с гордо поднятой головой.

– Эдже, вот, она чурек ломает, крошки везде. Потом птицам сыплет. А убирать за ними кому? Всё мне, – возмущалась Мяхри. – И главное, дерзит. Эдже, скажи ей, что я старшая!

– Девочки мои, – мама подошла к дочерям и обняла обеих за плечи. – Вы сёстры. Значит, всегда должны уметь договориться. Всегда. Кровь – не вода. Всё утекает, а семья остаётся.

– Ага. Договоришься с ней! А за птицами мне убирать! – фыркнула Мяхри.

– И не убирай! Я сама могу, – парировала Гуля. – Ты никаких животных не любишь. Даже и пёс наш тебе обуза.

– А за что их любить? Грязь от них одна и вонь.

– Всё! – голос матери из ласкового превратился в стальной и как саблей разрезал воздух. – Я сказала, ругаться нельзя! Особенно сегодня.

Сёстры замолчали и опустили глаза в пол.

– Завтрак заканчивайте и пойдёмте к станку. Я молитву читать буду.

Накануне комната уже была готова для тканья ковра. Посередине стоял станок с натянутыми, как струны дутара[5], нитками, которые будут основой ковра. Окно было открыто, и свежий горный воздух ласкал тонкие тюлевые занавески.

Мать сложила руки на груди и прочитала молитву. Айна, Гуля и Мяхри стояли рядом.

– Народная мудрость гласит: «Вода – жизнь туркмена, конь – крылья туркмена, ковёр – душа туркмена». У ковра должна быть мирная душа. Как соткёте, так он служить Айне и будет. С любовью сделаете – он любовь и радость вашей сестре принесёт. С Богом!

– Вы уж постарайтесь, сестрички, – улыбнулась Айна и поцеловала в щёки обеих сестёр.

– Можно приступать, – разрешила мама, – А мы с Айной пойдём к празднику готовиться. – Плов нужно сделать, салаты, лепёшки испечь. Сегодня много народу вечером будет.

Мяхри и Гуля сели по обе стороны ковра и тоже прочитали молитву. Шерстяные струны основы были шершавыми и не слушались. На бумаге лежал рисунок. Ковёр будет красивым и богатым. Рисунок сложный, мама такой выбрала: повторяющиеся восьмиугольные гёли[6], ступенчатые пирамиды, кресты и зигзаги, а также стилизованные фигуры верблюдов и лошадей. Мяхри уже умела плести ковры, и иногда соседи звали её помогать. Девушку хвалили: «Умелая ковровщица растёт», – часто говорили маме, и та словно расцветала от этих слов. Ещё бы, с древних времён ковроделие считалось искусством. Если девушка в семье не перенимает ремесло от старших, это неуважение традиций. Так что Мяхри и здесь умничка. А вот для Гули это первая серьёзная работа. Раньше она только ткала гапылык[7] и торбы.

Мяхри плела легко и быстро. Она доходила до середины станка и ждала Гулю, не забывая фыркнуть и закатить глаза, демонстрируя, как это долго и мучительно ждать неумелую сестру. Гуля старалась и перебирала струны основы ковра пальцами. Они путались и не слушались. Узлы получались корявыми, нож-крючок не слушался, гребень-колотушка соскальзывала с линии. Гуля торопилась, и от этого получалось ещё медленнее.

– Ну что ты возишься, копуша? Работай внимательнее, рисунок не сбей, – проворчала Мяхри. – Это тебе не чурек руками ломать.

Гуля шмыгнула носом. Ответить хотелось, но никак нельзя ответить этой змее. Ковёр для Айны должен быть мирным. Гуля прикусила губу до крови.

– Поплачь ещё, неумёха, – пробубнила Мяхри.

Гуля опустила глаза на рисунок. Узор расплывался от слёз. Она посмотрела на потолок. Выбеленный, он был ярким контрастом сочно-красным шерстяным нитям будущего ковра. Гуля старалась думать о чём-то приятном. Скорее бы вечер, и только бы Батыр пришёл. Посмотреть на него хотя бы со стороны. А может, удастся поговорить с ним на этот раз? Гуля молча перебирала нити пальцами и вязала узлы.

Вечер спустился на аул, как шёлковая шаль, легко и незаметно. В доме царило радостное веселье, какое обычно бывает, когда начинается той[8].

Во дворе на огне стоял огромный казан, в котором готовился плов. Несколько соседок пришли помогать маме резать мясо, морковь и лук. Женщины суетились вокруг казана. Вода кипела, и рис кувыркался в кипящем масле.

Айна стояла у тандыра и пекла чуреки. Волосы её были повязаны длинным платком с жёлто-зелёным орнаментом. Айна думала о том, что скоро она будет печь чурек для своего мужа и свекрови, и ей было чуточку грустно. И ещё печалило, что нет отца, он не сможет порадоваться за неё и отдать замуж за Реджепа. А если бы отец был с ними, то именно он сейчас готовил бы плов в казане.

– Готовить плов – дело мужское, – любил повторять отец. И правда, его плов считался лучшим во всём ауле. Вкусный. Горячий. Особенный. С пылу с жару, он обжигал пальцы, и рыжие брусочки моркови блестели, когда отец мешал плов шумовкой.

– Ассалам алейкум, – гости заходили по двое, по трое, принося что-то в руках. Соседские дети бегали между тандыром и столом, хватали чурек и конфеты. Самые смелые срывали зелёный виноград и тутовник и засовывали ягоды в рот.

– Не поспел ещё, чуть-чуть подождать нужно, – крикнула им Айна.

– Точно! Сколько бы дитя ни плакало, а тутовник поспеет вовремя, – сказала мама. Она любила туркменские поговорки.

Под виноградником на топчане была расстелена кошма, а на ней клеёнчатая скатерть, на которой стоял пузатый красный чайник, вокруг которого пиалы с таким же орнаментом. По краям топчана валялись цветастые подушки. На подносах лежала нарезанная дыня, лучший сорт, вахарман. Дыня была жёлтая и тяжёлая, как громадная растянутая по полюсам луна. Два больших арбуза красовались на подносе. Праздник будет что надо!

Мяхри и Гуля закончили работу и вышли помогать маме. Когда приходят гости, никому не скучно и каждому найдётся, чем помочь и что поесть.

– Вот они, умелицы мои, – встречала мама сестёр с широкой улыбкой.

– Я переоденусь и буду на стол накрывать, – Мяхри чмокнула маму и убежала в дом.

– Поможешь мне с лепёшками? – попросила мама Гулю и поцеловала дочь в макушку. – Как первый день прошёл? Получается?

– Трудно пока, – Гуля повернула к маме ладони. Пальцы были красные и всё ещё болели от кропотливой работы.

– Ты втянешься, я знаю. Проси Мяхри помочь, она такая ловкая, уже мастерица.

– Угу, – Гуля опустила глаза в землю, вздохнула и пошла в дом на кухню.

Гуля раскатывала лепёшки и опускала их в фыркающее масло, которое радостно встречало тесто и обволакивало его. Тесто пузырилось и поднималось на глазах. Восторг! Гуля снимала лепёшки со сковороды и посыпала их сахаром. Она не удержалась и положила в рот первую. Лепёшка была масляная и хрустела. Бисер сахара таял во рту. Гуля поглядывала из окна кухни во двор и видела соседей, входящих через калитку, и бегающих детей. Мяхри порхала как стрекоза, хохотала и металась между кухней и двориком, вынося посуду и тарелки с соленьями. Белый алабай[9] Акуш с лаем носился за детьми, а они с визгом убегали от него. Кто-то вынес колонки и включил музыку. Звуки мелодии смешались со смехом детей, голосами женщин, шипением масла в казане и лаем собаки. Темнело.

Вдруг сердце Гули на секунду замерло, а потом застучало, как табун ахалтекинских лошадей. Бум-бум. Бум-бум. Она ещё толком и не увидела Батыра, а просто почувствовала, что это он, завидев в темноте высокий силуэт. Гуля машинально откусила лепёшку и даже не поняла, вкусная та получилась или нет.

Она видела, что Батыр пришёл с двумя друзьями, одноклассниками Мяхри. Сначала они подошли к матери, поздоровались и направились на топчан к мужчинам. Мяхри тут же появилась с тарелками, разложила горячий плов и подала гостям. Мужчины о чём-то громко разговаривали. Гуля сложила готовые лепёшки на поднос и понесла гостям. Сейчас она поставит поднос перед Батыром. От этой мысли стало жарко и холодно одновременно.

В дверях Гуля столкнулась с Мяхри. Сестра ловко выхватила из рук Гули поднос и грациозно подняла над головой.

– Сама отнесу, – кинула она через плечо, удаляясь к топчану.

Гуля стояла и смотрела, как Мяхри поднесла поднос, как поставила его в центре стола, как улыбалась гостям и стрельнула глазами в Батыра. Слёзы подступили к горлу, Гуля сняла фартук, вышла во двор и встала у виноградника.

– Старшую замуж отдаёшь, поздравляю, – услышала Гуля и обернулась.

Мама стояла рядом с соседкой Марал.

– Потом остальных отдавать. Разлетятся девочки мои, как птицы, – вздохнула мама.

– Мяхри твоя уже почти невеста. Долго в девках не засидится. Такая красавица! И руки золотые. Ладная она, и ковры ткёт, и готовит. Такую каждый будет рад в семью взять. А Гуля ребёнок совсем.

– Это точно. Ей бы куклы наряжать, птиц кормить да в бутылочки свои что-то переливать и духи мастерить, – улыбнулась мама.

Музыка заиграла громче, и несколько девушек вышли танцевать. Мяхри сорвала под окном розу и закружилась под музыку. Прямая спина, стройная фигура, длинные, слегка волнистые волосы, поднятые наверх и повязанные ярким платком, красное платье в пол и игривая улыбка на губах. Девушка подняла руки над головой и легко закружилась, как будто бы она не танцевала, а плыла по земле, и роза в руке плавно двигалась в такт музыке. Гуля смотрела на сестру. Как только она научилась так танцевать? Когда перевела взгляд на Батыра, кровь ударила в лицо и в висках зашумело. Батыр смотрел на Мяхри не отрываясь, немного наклонив голову, как будто исподлобья. Он не улыбался и был вытянут как струна. Парень рядом что-то говорил ему и смеялся, но, казалось, Батыр его не слушает. Гуле захотелось подбежать к Батыру и закрыть его глаза руками, чтобы он не смотрел на Мяхри, которая беспечно кружилась, вроде бы даже не замечая, что ею любуются.

Когда вечер перетекает в ночь, музыка, разговоры и смех детей медленно затихают, а потом и вовсе сходят на нет. Так бывает каждый праздник. Ждёшь его, ждёшь, а он отшумит, и остаётся гора посуды, воспоминания и разговоры.

Когда посуда была перемыта, Гуля положила на тарелку полумесяц ломтика дыни. Растопленный солнцем плод пах так сладко, что кружилась голова.

– Вот ты где, – Айна заглянула на кухню. Пойдём на топчане посидим, ночь послушаем.

– И дыню возьмём?

– Куда же мы без неё? – улыбнулась Айна.

Сёстры взяли поднос, вышли во двор и устроились на кошме на подушках.

– Хороший той получился, – сказала Айна. – Спасибо вам всем. Как же я буду скучать по нашим праздникам.

Лёгкий ветерок играл с резными листьями винограда. В воздухе пахло туей.

– У Реджепа ты свои праздники устраивать будешь.

– Это да. Только это будут уже его соседи и его семья. А здесь всё родное: и вы, и соседи, и этот топчан, – Айна ласково провела ладонью по кошме. Шерсть была мягкой и щекотала пальцы.

Алабай подошёл к сёстрам и улёгся на земле рядом, положив тяжёлую морду на лапы.

– И Акуш родной! – добавила Айна.

Услышав свою кличку, пёс поднял голову и одобрительно гавкнул.

– Понюхай, как дыня пахнет! – Гуля протянула дольку сестре. – Слаще ничего нет! – Думаю, тоже духи сделать и назвать «Сладкая дыня».

– Что ты всё нюхаешь, точно собака! – силуэт Мяхри высветился в проёме двери.

– Зачем ты так? Может, Гуля и правда парфюмером станет. Как Диор, например, – заступилась Айна.

– Ага, Диор! Смешно! – фыркнула Мяхри и скрылась в доме.

– Вот так она всегда, – Гуля перевела глаза на Айну.

– Не обращай внимания.

– Вот сделаю духи «Айна» и духи «Эдже», а ей не сделаю ничего. Или сделаю с кислым запахом и назову «Змея Мяхри».

– Ну, если с кислым запахом, то они не будут популярны, – засмеялась Айна.

– Вот и хорошо.

Гуля легла на кошму и положила руки за голову.

– В школе рассказывали, что здесь давным-давно шёлковый путь проходил. Я вот часто думаю, как это было? Кибитки, верблюды, нагруженные товаром, восточные красавицы. Представляешь, прямо здесь! Может, и они такую же дыню ели и думали, как хорошо и сладко она пахнет?

– Смешная ты, ребёнок ещё совсем, – Айна легла рядом.

– Я не ребёнок, – буркнула Гуля. – Смотри, звёзд сколько. Завтра прохладнее будет.

– Пойдём уже. Хоть и каникулы, но завтра вам рано вставать.

– Давай посидим ещё чуть-чуть! – умоляющим голосом попросила Гуля.

И ветерок донёс до сестёр запах горной мяты с речки. Очертания гор в свете луны выглядели величественными и плоскими, словно вырезанными из бумаги и приклеенными на тёмный картон ночи.