Под ногами хрустела замёрзшая грязь, а с неба падали колючие, мелкие капли. Кажется, вот-вот должен был пойти снег. Манул бежал впереди, и Нёраяна едва за ним поспевала. Хотя, даже если бы Ваня пропал из виду, девочка бы не потерялась. Они шли к избе Улгэна.

Внезапно манул остановился.

– Что такое? Ёрт? – обеспокоенно спросила Нёраяна.

Чёрной фигуры нигде не было.

– Хуже. У меня лапки замёрзли.

– И что делать?

Манул встал на четвереньки и сделал максимально грустные глаза.

– Ты человек, у тебя куртка тёплая и ботинки с подошвами. А я котик.

– Ты манул.

– Всё равно котик.

Нёраяна подняла манула с земли и, расстегнув куртку, позволила тому уцепиться лапами вокруг шеи.

Они уже почти вышли из частного сектора, когда в одном из домов загорелся свет и над тёмной улочкой раздался старческий голос:

– Юра! Юра, это ты?

Заскрипела калитка, и подслеповатая пенсионерка, баба Тамара, высунулась наружу. Яна замерла. Теперь единственный выход из лабиринта дорожек лежал прямо перед носом Юриной бабушки.

А потом пенсионерка повернула голову и уставилась на Нёраяну.

– Яна? Яна, два часа ночи, что ты тут одна делаешь?! – Она вышла со двора и вцепилась девочке в руку. – Ты с ума сошла?! А Юра… С Юрой что случилось? Почему он не вернулся? Господи, ты же замёрзла совсем! Быстро в дом, я сейчас твоему отцу буду звонить, ишь чего вздумала, одна ходить в такое время!

Прямоугольные резные окна источали тепло и уют. Яна бы отдала всё, чтобы действительно последовать за старушкой внутрь.

– Яна, у нас мало время. Не сделаем сейчас – не сделаем никогда! Никто их не спасёт! – шепнул манул.

У Нёраяны защемило сердце. Бабушка Тамара всегда относилась к ней хорошо. С первого дня, хотя имела полное право настороженно смотреть на иногороднюю девчонку, с которой подружился её внук. Но все эти месяцы Яна знала, что всегда будет желанным гостем в этой избе, равно как и в доме у Мадины.

Нёраяна резко выдернула руку, да так, что старушка едва не упала.

– Простите, я не могу! – И Нёраяна бросилась бежать.

Времени мало. Старушка сейчас позвонит отцу. Тому понадобится минут десять, чтобы добраться до дома бабы Тамары, ну а дальше Алтан догадается, где искать дочь. Он поймёт, что она будет в избе Улгэна.

Ноги горели, как на утреннем уроке физкультуры. Горло жгло, а в боку кололо. Почувствовав одышку, Ваня спрыгнул на землю и, лишившись груза на груди, девочка ощутила лёгкость. Ноги вязли в грязи, вода попадала в полуботинки, а пальцы скрючились от холода.

Двери в избу Улгэна были открыты настежь. Сорвавшаяся с петель входная дверь теперь сиротливо мокла в грязной воде. Нёраяна щелкнула выключателем, но электричества не было.

Половицы заскрипели под ногами. Яна сдёрнула капюшон и почувствовала, как вода стекает с промокших от дождя кос. Девочка пожалела, что не взяла телефон с фонариком: темнота в избе была почти материальной.

– Открывай! – указал Ваня.

– Я ничего не вижу!

Манул выругался под нос, потом подпрыгнул. С полок с грохотом упали рамки со старыми фотографиями.

– Ну где же, где оно?! А, вот! А нет, не пойдёт.

Наконец, манул спрыгнул на пол и ткнулся носом в ногу Яны. В зубах Ваня сжимал маленький фонарик. Луч света прорезал темноту. Нёраяна встала на колени и потянула на себя тяжёлую металлическую петлю. Манул тут же скрылся в погребе, и Яна услышала тяжёлый шлепок.

– О нет! – закричал Ваня слишком дурным даже по своим меркам голосом.

– Что там?!

– Грязно!

– Хватит пугать, – разозлилась Нёраяна, – ты что-то видишь?

– Вижу, что Улгэн основательно подготовился к зимовке.

– Ваня!

– Да тут бубен твой, тут. Полезай, сам не достану. Сама понимаешь, ведь у меня… – Он сделал многозначительную паузу: – Лапки!

Нёраяна зафиксировала дверь и, вцепившись пальцами в деревянную лестницу, стала спускаться вниз. Кожа тут же оцарапалась о неровную поверхность, а остатки белой краски остались под ногтями.

Девочка спрыгнула на пол и посветила вокруг фонарём: всё пространство погреба было уставлено банками с соленьями.

Бубен, маленький по сравнению с тем, каким обладал Улгэн, сиротливо лежал в углу. Колотушка покоилась на полке. На деревянный каркас была натянута оленья шкура, а на самом бубне изображалось мировое древо, над которым, расправив крылья, реял Катух.

– Вань, а как мама им пользовалась?

– Понятия не имею.

Нёраяна встала на колени и осторожно взяла бубен. Ей показалось, что он вот-вот рассыплется, как трухлявая книжка, но годы и сырость сделали каркас только крепче. Девочка вгляделась в мировое древо. Сначала ей показалось, что рисунок просто неумело нанесён краской. Но чем дольше она смотрела, тем отчётливее понимала, что изображение – такая же часть оленьей шкуры, как и шерстинки, и пятна. Рисунок проступал на поверхности, как пятна на кошачьей спине.

Девочка аккуратно провела по бубну рукой.

– Это твой меч, твой корабль, твой ключ, – прошипел Ваня. – Он должен стать твоим сердцем, а колотушка – рукой. Начинай!

Яна потянулась за колотушкой. Но здесь, в тёмном подвале, камлать казалось преступлением.

– Не здесь, – строго сказала она.

– Да что же вы такие все ранимые! Неважно, как выглядит место в вашем мире!

Яна осмотрела бубен и обнаружила, что к нему прикреплён ремень. Накинув его через плечо, девочка взобралась по ступеням наверх.

Она села на пол в центре комнаты. Пальцы сводило от холода. Нёраяна занесла колотушку и попыталась найти внутри себя слова.

– Я начинаю, я заканчиваю, во мне тысяча ртов и тысяча голосов…

Между каждым ударом колотушкой проходила вечность. Удары капель о крышу доносились, будто из тоннеля. А манул медленно ходил по комнате, как в замедленной съёмке.

Пол и потолок поменялись местами. Изба начала растворяться, словно была сделана из бумаги, а затем помещена в воду. Слова на древнем языке вырывались из горла Нёраяны против её воли.

И вдруг Яна увидела себя со стороны. Девочка в мокрой одежде с сиротливыми неряшливыми косичками сидела на коленях рядом с открытым погребом. Бубен покоился на коленях, а рука продолжала орудовать колотушкой, несмотря на холод и боль в пальцах.

Нёраяну охватила паника. Девочка попыталась вернуться в свою физическую оболочку, но бестелесное сознание отшвырнуло в сторону.

– Я начинаю, я заканчиваю, я говорю и я молчу, я пою… Дархан-Мас, где поют песни…

Голос казался чужим, словно записанным на пожёванную плёнку. А потом мир загорелся огнём, конечности охватило пламя. Чёрные духи разрывали душу Нёраяны на мелкие части, и Яна одновременно была нигде и везде.

– Я начинаю, я заканчиваю, я говорю, я молчу…

Из темноты к Нёраяне потянулась тысяча пар рук. Каждое прикосновение вызывало боль. Яна хотела кричать, но у неё больше не было тела – она стала бесплотным духом.

– Иди сюда!

– Я пожру тебя!

– Нет, это я пожру её!

– Маленькая, слабая!

– Бестолковая!

Яна вырывалась, но руки рвали душу на части, пока не осталось ничего, кроме боли и ужаса.

– Хуже! Хуже смерти!

– Кровь! Кость! Боль!

Голоса доносились со всех сторон, и Яна чувствовала, как растворяется в невидимом чёрном пламени.

Вот и всё. Она так и погибнет здесь. Не спасёт друзей, не станет шаманкой. Никогда больше не пойдёт в школу, не заведёт друзей. Больше ничего не будет, только вечное ничто.

– Борись! Борись!

Яна не поняла, откуда доносились голоса и почему звучали по-другому. Но, прислушавшись, осознала: это эянкийский. Но не тот, изуродованный, изменённый, на котором общались оставшиеся двести носителей. А подлинный, древний, что звучал в Ханке-Гор.

Сотни рук потянулись к Яне. Человеческих рук, а не лап чудовищ. Старые, молодые, женские, мужские. Едва различимые во тьме фигуры пахли таёжными травами, оленьим стойбищем и паром от еды в котле.

Они пахли домом.

Яна представила, как выглядит со стороны. Лишь маленький сгусток тусклого пламени, вот-вот готовый погаснуть.

Поколения эянкийских шаманов окружили девочку, протягивая руки из небытия.

– Одна из нас! Одна из нас!

– Верни то, что положено!

– Приведи нас домой!

Небеса разверзлись, и звёзды упали потоком метеоров.

– Верни нас домой!

Мир вновь раскололся, и Яна увидела, как снуют потомки изгнанных эянкийцев. Вечные чужаки, изгнанники. На земле им хотя бы удалось сохранить себя, затерявшись на просторах огромной страны – пронести через века и язык, и культуру, и веру, и даже воспоминания. Другим повезло куда меньше.

– Найди их! Верни их!

– Но сначала собери себя!

Внезапно голоса разом умолкли. Нёраяна оказалась в полной тишине. Насколько хватало глаз (да и были ли у неё теперь глаза?), всё было завалено пушистым снегом. Небо обрело сиреневый оттенок, и на землю падали огромные пушистые снежинки. Когда они касались сугробов, то издавали гулкий стук.

Позади высился бескрайний лес. На первый взгляд он казался тайгой – такой же, что окружала Темногорск. Но только на первый. Кора деревьев была живой, она ползала, двигалась по стволу, сокращаясь, будто дождевые черви. Оранжевые, синие, коричневые, серебряные и даже тех цветов, каким Нёраяна не знала названия ни на русском, ни на эянкийском. Ветви шевелились, словно были насекомыми, мимикрирующими под ветви.

С грохотом одна из ветвей отвалилась и упала в сугроб. К ней на пёстрые ленты была привязана нога в джинсовой штанине. На ботинке всё ещё блестела грязь, а к подошве приклеился автобусный билет.

Яна мысленно потянулась к конечности, и нога вернулась на место. Девочка, всё ещё по большей части бестелесная, почувствовала под собой опору.

Вторая нога нашлась в зарослях фиолетовых, похожих на бруснику, ягод. Руки лежали в догорающем костре. Нёраяна ожидала боли от ожогов, но о пламени напоминала лишь сажа под ногтями.

Сложнее всего оказалось собрать рассыпанные зубы. Они то и дело проскальзывали между грязными пальцами и терялись в снегу.

Собрав себя, будто распиленную на части куклу, Яна провела пальцами по торсу, ожидая наткнуться на швы, но о разделении ничего не напоминало. Только в горле першило, будто девочка наелась древесной коры.

– А второй глаз где? – раздался знакомый голос.

Яна задрала голову и увидела Ваню. Сначала ей показалось, что манул сидит на ветке, но тот вдруг соскользнул вниз и пошёл по воздуху, как по ступенькам. Шерсть топорщилась во все стороны, а вибриссы нервно шевелились.

– Второго глаза, говорю, нет. Давай, поторопись, а то наших там съедят, даже костей не останется.

Нёраяна коснулась правой стороны лица – там, где должна была быть глазница, зияла пустота.

– Время, время, Нёраяна!

Девочка принялась шарить руками по снегу. Тот не колол пальцы и не таял от прикосновений, и Нёраяна на мгновение испугалась, что так и осталась бестелесной. Но вот в белизне сверкнул хрусталик, и глаз вернулся на своё законное место.

И всё же что-то было не так. Внутри Нёраяна ощущала болезненную пустоту – ещё более подавляющую, чем та, которую она чувствовала, оставшись без физической оболочки. Чего-то не хватало, чего-то важного…

– Ваня! – крикнула она. – Что я забыла?

Манул зашипел и спрятался за ногой Яны. Нёраяна вздрогнула, увидев, что напугало кота.

Примерно в трёх метрах стояла она сама. Точнее, её двойник. Вторая Нёраяна была одета в шаманское платье, с пояса свисали обереги. Руки она сложила на груди, а на лице белел уродливый шрам, словно от удара ножом.

– Кто ты? – крикнула девочка, и двойник криво усмехнулся.

Из-за спины двойника выглянула девочка лет четырёх в длинной белой майке. Волосы растрёпаны, взгляд заспанный. Двойник погладила девочку по волосам и скользнула глазами мимо Нёраяны. На кого-то, кто стоял позади.

Это был юноша лет шестнадцати в одежде оленевода. Его глаза закрывали вырезанные из кости очки с тонкими прорезями. Раздался старческий хохот, и Нёраяна увидела сидящую на снегу древнюю старуху с короткими седыми волосами.

– Кто вы такие?

– А ты не знаешь? Не знаешь? Не знаешь? – хором ответили люди.

Малютка в белой ночнушке сделала шаг вперёд и провалилась по пояс в снег. Кажется, её это вовсе не взволновало, и она стала пробираться дальше, неловко помогая себе руками. У малышки не было половины зубов, и Нёраяна вдруг ощутила резь в деснах.

– Меня зовут Хонначан, – сказала малышка, и тут же исчезла в сугробе.

Нёраяна успела схватить Хонначан за руку и вытянуть её до того, как та могла задохнуться. Девочка засмеялась, выплёвывая снег. А потом обвила ручки вокруг шеи Яны и исчезла.

По телу разлилось тепло.

Яна обернулась к старухе. Та подпёрла рукой челюсть и хитро уставилась на шаманку. Нёраяна встала перед женщиной на колени и взяла за запястья.

– Меня звать Нагуя, – прошелестела старуха и растворилась, как туман.

Юноша приблизился, сняв очки. Глаза у него были голубые. «У эянкийцев таких не бывает», – подумала Яна, обняв его. Головой она едва доходила парню до плеча.

– Я Чагандар, в тебе моя кровь.

Он прижал подбородок к её макушке и тоже исчез, заполняя гнетущую пустоту в сердце.

Остался двойник в шаманском платье, но стоило Яне приблизиться, как та выхватила невесть откуда взявшуюся колотушку и ударила Нёраяну по лицу. Из ветвей невообразимых деревьев зашипел Ваня.

Двойник бросился бежать.

– Стой! – крикнула Нёраяна, срываясь с места.

Яна сшибла двойника с ног и уронила в снег. Но стоило занести руку для удара, как та засмеялась. Смех был зловещий, недобрый.

– Пожалеешь! Пожалеешь! – закричала последняя душа. – Оно не надо тебе! Не надо!

– Назовись, – приказала Нёраяна.

– Я твоя злость, твоя ненависть, я то, что сделает тебя такой же, как Ёрт! – Двойник хохотал, всё глубже проваливаясь в снег. – Я – Алшап, ядовитый язык.

Алшап исчезла. Все четыре души Нёраяны Тайаховой заняли свои места. Сознание тоже стало цельным, как и тело.

Нёраяна подняла взгляд и увидела в ветвях развесистого дерева бубен и колотушку. Такие же, какие лежали в погребе, но будто очищенные от грязи, пыли и долгих лет сожалений.

– Ну, чего стоишь, бери! – крикнула Нагуя. – Объедини бубен с его душой!

– Не бойся, мы с тобой, – добавил Чагандар.

Яна прикоснулась к бубну, и в это же мгновение одежда – джинсы и клетчатая рубашка – стала шаманским платьем с тесным поясом и бахромой. На груди золотом засверкало изображение мирового древа, а на спине чёрным углём проступил образ птицы Катух.

По щекам Яны покатились слёзы, но она так и не поняла, что оплакивает. Свою прежнюю жизнь? Или же каждая душа оплакивала что-то своё?

Манул запрыгнул на плечи Нёраяне.

– Ну что, шаманка Нёраяна, вперёд?

Яна по привычке хотела спросить, а куда идти, но ответ пришёл в голову раньше, чем мысли оформились в слова.

Нёраяна занесла бубен над головой и три раза ударила колотушкой. Под ногами разверзлась дыра.

Внизу лежал Охон-Гор.