– Вот они! – вырывались из кошачьего рта человеческие слова.

Яна внутренне вся сжалась. Мужчина, зашедший в избу вслед за Ваней, внушал ужас. Высокий, одетый в шаманское платье – балахон с бахромой. На поясе – обереги и кинжал, будто сделанный из чистого золота. Из-под шапки торчали спутанные чёрные волосы, а лицо словно было вырезано из дерева. Чёрные миндалевидные глаза смотрели с едва скрываемой злобой.

– Отойди, – приказал мужчина манулу, и Ваня запрыгнул на кровать. – Глухой меня не интересует. – Улгэн склонился над Мадиной. – Айт у тебя знакомый. Не тебя ли я тогда в тайге искал, лет восемь назад?

Мадина кивнула.

– И что же тебя несёт, куда не просят? – Улгэн не кричал, но интонация была настолько грозной, что у девочки в глазах заблестели слёзы. – Это не твои земли, не твои предки, не твои проблемы. Ну а ты? – Он обратился к Нёраяне. – Ты кто такая?

– Это Содаянина дочь! – встрял манул. – Она меня Ёрт отдала! Открыла погреб, чтобы меня съели!

Яна подалась вперёд.

– Да мы тебя спасли, неблагодарная животина! Из подвала выпустили! Если тебе там так хорошо было, ты чего орать начал?! Мы бы сюда не зашли даже!

– О, смотрю, страх потеряла? Не боишься меня? – Улгэн потянул девочку за воротник толстовки, и у Яны закружилась голова от забористого запаха таёжных трав. От старика несло так, будто его одежду вымачивали в настойке из саган-дайля.

– Нет! – крикнула Яна.

– Ну и правильно, – Улгэн отпустил её. – Чего родного двоюродного дядю бояться, а?

Дядю? Нёраяна удивлённо уставилась на Улгэна. Этот человек – её родственник?

– Узнаю Сод, узнаю, – продолжал Улгэн. – Мать твоя тоже была без тормозов. Ух, я с ней намучился. Вот так же стояла тут пятнадцать лет назад. Одна, правда, друзьями она в Темногорске не обзавелась. И смотрела исподлобья, будто вот-вот набросится.

– Она жила здесь?

У Яны перехватило дыхание. Она огляделась вокруг и явственно представила молодую девушку с такими же длинными, как у неё самой, волосами, в джинсовой куртке и цветастой юбке. Как та сидит на полу у книжного стеллажа и читает, подперев спину пуховой подушкой. Как хмурится, услышав выговор Улгэна.

– Да. Целый год. Воевали мы с ней будь здоров. По любому поводу. И вот пока она не смирилась, не приняла то, кем является, становилось только хуже. А потом ушла собственный путь искать. Мол, кто я такой, чтобы её шаманскому ремеслу обучать…

На спине Улгэна висел шаманский бубен, он крепился, как щит. Сев на кровать, шаман отстегнул его и положил себе на колени. Бубен был ярко-красный, как зимнее вечернее солнце, и чёрными штрихами на нём проступали мировое древо, птица Катух и фигурки людей, простирающие руки к небу.

В неверном свете, проникающем с улицы, Яне показалось, что тёмные силуэты танцуют. Девочка потянула пальцы к краю бубна и тут же получила шлепок по руке.

– Чужой бубен трогать нельзя, – голос Улгэна прозвучал неожиданно мягко. Он отодвинул шаманское орудие в сторону. – В нашем роду шаманы редко рождались. Я первый за десять поколений. Когда твой дед написал, что с Содаяной что-то не так, я сразу понял, в чём дело. Кошмары. Бессонница. Постоянная боль, как будто избивали. Знакомо? Странные сны, в которых куда-то падаешь?

Нёраяна кивнула.

– Это шаманская болезнь.

– Болезнь? – переспросила Мадина.

– А, ты всё ещё здесь. Видишь ли, такое не выбирают. Нельзя захотеть стать шаманом. Или не захотеть. Ты либо им родился, либо нет. И если к тебе приходят духи из Верхнего мира и говорят брать бубен, то нельзя отказаться. Иначе вся жизнь превратится в сплошной нескончаемый кошмар. Недошаман станет чёрной дырой, в которую сначала провалится сам, а потом заберёт с собой всех родных и друзей. И единственный путь – принять себя и начать камлать.

– Что значит «камлать»? – Нёраяна была ошарашена.

– И чему тебя только отец твой учил? Вообще ничего не рассказывал, что ли? Когда на тебя напала Ёрт и ты оказалась у древа Дархан-Мас, как ты сумела её прогнать? Как вернулась?

Яна задумалась. Всё произошедшее в тот день казалось таким нереальным, что она почти не помнила деталей. Но потом на ум пришли слова, сами собой вырвавшиеся из горла, и ощущение невесомости.

– Вот это было камлание. Отдаю должное, не каждому из нас такое удается без своего бубна, но в тебе сильный айт, как и в твоей матери… – Он криво ухмыльнулся. – Айт – это твоя внутренняя сила, – пояснил Улгэн. – Он у каждого есть, но самый яркий – у шаманов. Но чем ярче он, тем проще буусу нас находить.

– А буусу кто такие? – спросила Яна. – Я про них в мифах читала, это же злые духи?

– Если упрощать, то да. Чудовища, монстры, тёмные духи, демоны. Как хочешь называй. Родом они из Охон-Гор, мира, что лежит под нами. Они воруют души, насылают болезни. Вредят так, как никто не навредит. А есть ещё второй Нижний мир, мир без имени. Там родина сыхиртов. Молись предкам и птице Катух, чтобы тебе никогда с ними не встретиться. А над нами – Ханке-Гор, – на последнем слове Улгэн умолк, и в его глазах проступило давно позабытое горе.

– Ханке-Гор – это же наша родина? – тихо спросила Нёраяна.

Улгэн оглядел троицу, будто решая, можно ли доверить тайну чужакам.

– Мы можем уйти, – вдруг сказал Юра, – если нас это не касается.

Улгэн усмехнулся:

– Обычно дети Срединного мира более любопытные.

– Я просто осторожный. Вдруг вы нам что-то такое расскажете, что потом придётся нас убить.

Шаман засмеялся.

– А ты мне нравишься, парень. Нет здесь никакой тайны. В Интернете поищи «Мифы и легенды эянкийцев», там всё будет. Шаманское искусство не запретное. Сам, когда камлал, сколько раз этнографов к себе пускал – они там что-то записывают, пометки делают. Мне-то несложно, да и в компании веселей.

Улгэн снова положил бубен на колени и задумчиво провёл по нему пальцами.

– Буусу захватили Ханке-Гор и выгнали нас оттуда. Кто не ушел сам, тех убили. И голоса их до сих пор слышны в верхних ветвях Дархан-Мас. Большая часть эянкийцев разбежалась по Древу, захватив с собой сокровища. И среди них не было ни одного шамана, а без шамана нет народа. Что с ними стало, никто не знает. В Срединный же мир попали немногие, но зато шаманы были с ними. Здесь, в древней Сибири, мы нашли места, похожие на Ханке-Гор, здесь мы и осели. Многое было утрачено, многое позабыто. Но мы сохранили язык, сохранили уклад. А главное – память. И пронесли это сквозь долгие века изгнания. Но мы ещё… – Он помолчал несколько секунд и продолжил: – Ещё сможем вернуться. Нас мало, да, но мы от крови и кости эянэ. Нам не место так далеко от макушки Дархан-Мас.

Мадина, наконец преодолев страх, подошла к шаману и посмотрела ему в глаза.

– Это они меня забрали тогда? – серьёзно спросила она. – Буусу?

Улгэн кивнул.

– Еле тебя отбил. – Он вытянул руку и продемонстрировал длинный шрам, будто по руке много лет назад прошлись ножом. – Пришлось кровь свою отдать, чтобы их насытить. Но тебя вернул. Правда, урок не впрок, кажется? Раз ты тут околачиваешься постоянно. Ещё этих привела. Ладно, племянница бы всё равно пришла. А вот мальчишке здесь делать нечего.

Ваня спрыгнул с кровати и подошёл к печке. Яна увидела, что на шее кота болтается оберег в виде клыка – тот самый, подаренный мамой много лет назад.

Улгэн перехватил взгляд Яны и приказал Ване:

– Отдай, что взял.

– Оно мне тоже, может, дорого как память!

– Ты Содаяну терпеть не мог, – усмехнулся Улгэн.

– Протестую. У нас были прекрасные отношения! И вообще, это мой клык! – Манул что-то ещё прошипел себе под нос, но тем не менее снял лапами оберег и протянул Яне.

Нёраяна застегнула его на шее, а Ваня, бормоча ругательства, скрылся под кроватью.

– И… что мне теперь делать? – тихо спросила Яна.

– Учиться. Быть шаманкой. Спасать людей от черноты Нижнего мира. Придёт день – займёшь моё место.

– А что, если я не хочу?

Яна заметила, что Мадина смотрит на неё как бы исподлобья. С неодобрением.

– Это уже за тебя решили. Буусу не видно и не слышно, они крадут и калечат чужие души. И только шаман может прийти да спрятать, уберечь. Да и с шаманской болезнью долго не прожить.

– Но со мной сейчас всё нормально!

– И когда же недуг отступил? В июле? Когда ты, защищаясь от Ёрт, впервые воспользовалась даром?

Улгэн подошёл к погребу и, открыв крышку, спрыгнул вниз. Из-под полы раздался шум, грохот битого стекла и брань на русском и эянкийском. Вскоре шаман снова показался на поверхности, но теперь со вторым бубном. Таким же красным, как и его собственный.

– От болезни одно лечение – начать камлать. Принять себя, принять своё естество. Опять начнёшь сопротивляться – житья не будет. И не только тебе, но и близким. А Ёрт всё равно за тобой придёт. Как пришла за твоей матерью. Как пришла за семьёй твоего отца. Да не смотри на меня так. Это Ёрт их тогда всех убила. Искала тех, в ком течёт шаманская кровь. А если ты рядом, то родные и друзья тоже под ударом. Придёт за твоим отцом, за этими вот ребятами. А если будешь прятаться, начнёт косить всех подряд. Она не человек, ей всё равно, сколько людей погибнет. Главное – цель. А цель её – сгубить шаманский род. Изничтожить сначала всех эянкийцев, а потом всех, в ком течёт их кровь. А лучше, чтобы и духу не было.

– Так это ж, считай, половина Сибири, – встрял Юра. – Они же… растворились в других народах.

– Именно так. Некоторые кланы, Тайахи, Тайаховы по-вашему, прятались, ни с кем дел не имели. А некоторые одно-два поколения – и всё: теряли и язык, и веру, и культуру. Но то там, то здесь рождались эянкийские шаманы. То среди долган, то у ненцев, то у эвенов, то у якутов. Слышал, веке в девятнадцатом татарка из Томска говорила с Катух и спускалась в Охон-Гор. Русские, из метисов, тоже бывали, хоть и редко. У вас, – Улгэн обратился к Юре, – только по одной душе, так что шаманы из вас так себе.

Яна замотала головой. Не то чтобы у неё были какие-то глобальные планы на будущее. Папа настаивал, чтобы она окончила все одиннадцать классов, а потом поступала в институт. Но Яна ничем особенным не увлекалась, никакого «образа будущего» не имела. И всё же…

– Это молодой бубен, у него нет души, – Улгэн указал на орудие, предназначавшееся Нёраяне. – Когда станешь шаманкой, отправишься в междумирье. Там, в ветвях Дархан-Мас, найдёшь его двойника. И вот тогда твой бубен станет работать в полную силу и никому, кроме тебя, нельзя будет его касаться.

Внезапно вся прежняя жизнь и зыбкое будущее перестали иметь смысл. Реальный мир с его компьютерами, Интернетом, экономической нестабильностью и сериалами в любительской озвучке стал тонкой перегородкой между Нёраяной и иной стороной, за которой притаилась тьма.

– Я старый человек, Нёраяна. Хотел Сод обучить, но она в город сбежала, а теперь, получается, и вовсе сгинула.

– Но она же была шаманкой, ты сам сказал!

Улгэн покачал головой.

– Самоучка. Я и половине обучить не успел. Чего она сама понахваталась, я не знаю. А главное, у кого и где. Может, – горько добавил он, – сумей я её удержать, осталась бы жива… – Улгэн взял племянницу за руку. – Яна, пожалуйста, позволь мне тебя обучить, передать тебе свои знания, как передала мне моя прабабка. Нельзя позволить Ёрт убивать и проклинать. Нельзя позволить, чтобы Ханке-Гор был потерян.

– «Пока жив шаман, жив и народ», – вспомнила Яна.

– Да, так и есть.

Яне показалось, что на неё обрушили железобетонные блоки. Тяжесть предназначения, обязательств, казалось, едва не похоронили её. Что-то внутри кричало: «Я не хочу! Это не моё!»

И наконец слова вырвались наружу:

– Нет, я не буду учиться.

В избе повисла тишина. Яна ощущала на себе осуждающий взгляд Улгэна и удивлённый друзей.

– Что значит «не будешь»? – спросил Ваня.

– Да зачем оно мне надо! Нет! Я об этом не просила! Это не по мне! Если бы не шаманы, мама была бы жива! А я умирать не собираюсь! – Яна оттолкнула бубен, и тот упал на пол, издав странный, будто плачущий звук. – Слишком большая ответственность!

– Вот как, значит, – сказал Улгэн. – Жаль… – Он поднял бубен с пола и отнёс в погреб.

– Ян, ты чего?! – Мадина схватила подругу за руку. – Ты же всё равно этими силами обладаешь! Вдруг ты опять кого-то случайно… ну… проклянёшь?

Улгэн уже вылез обратно и закрыл крышку.

– Ты кого-то уже успела проклясть? – Голос мужчины звучал спокойно, но Яне показалось, что в нём слышится угроза.

– Я разозлилась и что-то сделала с нашей учительницей…

Мадина пересказала события утра, но Нёраяне показалось, что она нарочно сгустила краски.

– Вот как. Значит, ты отправила единственную душу бедной женщины в междумирье.

– И что с ней теперь будет? – спросил Юра.

– Будет болеть. Тяжело и долго. Станет тенью самой себя. А душа будет дичать, пока не превратится в блудного духа, похожего на огонёк.

– А ей как-то можно помочь? – спросила Мадина.

– Если шаман сможет найти душу и уговорит вернуться, то да.

– А что, если не найти? – не отставала Мадина.

– Человек умрёт, – жёстко ответил шаман. – И умирать будет долго и болезненно, а ещё проклятие может перекинуться, как инфекция, на других.

Улгэн посмотрел на племянницу.

– Ну что же, прощай, Нёраяна. Вряд ли ещё увидимся. Ночью я отправляюсь к Дархан-Мас.

Он сделал паузу, словно давая девочке время поменять решение. Но Нёраяна упрямо скрестила руки на груди и твёрдо произнесла:

– Прощай, дядя Улгэн.