– Пап, я в школу! – крикнула Нёраяна, протирая глаза. Хотелось снова зарыться с головой в подушку и ни о чём не думать, лёжа под тяжёлым одеялом.

Никто не ответил. Яна приоткрыла дверь в комнату отца, но там никого не оказалось. Значит, уже ушёл в поликлинику. Насколько Нёраяна могла судить, в Темногорске Алтану платили больше, чем в Красноярске, но и работал он часто до глубокой ночи. Иногда они не пересекались по несколько дней подряд, общаясь исключительно сообщениями в мессенджере. «Ужин в холодильнике», «сходи в магазин», «я ключи забыла», «кто опять кран не закрыл?».

– Что они в Темногорске, слепые все? – однажды обиженно спросила Яна. Алтан в тот день пришёл особенно поздно.

– В округе пятнадцать деревень, три посёлка и ещё два города. Единственная нормальная поликлиника у нас. Вот и, – он несколько секунд молчал, как очень уставший человек, пытающийся вспомнить нужное слово, – ездят все к нам.

«К нам». Не в Темногорск, не в главную поликлинику по району. К нам. В тот момент Яна осознала, что они здесь надолго, если не навсегда. Раньше бы эта мысль привела её в ужас, но теперь, в середине сентября, девочка подумала, что и не против. Воспоминания о годах, прожитых в Красноярске, были такими же расплывчатыми, как детские воспоминания о маме. Что-то очень зыбкое и позабытое, про что говорят «давно и неправда».

Иногда Нёраяна мысленно возвращалась к событиям начала июля. Жуткая чёрная тень с драконьими когтями, говорящий кот, как из старого сериала. Древо Дархан-Мас, птица с кривым клювом. И боль, словно кипит кровь.

Шаманка. Шаманка. Шаманка.

В этом слове было что-то родное, что-то знакомое, как песенка из давно позабытого детского мультика или слова из сто лет назад прочитанной, но полюбившейся книги. Несколько раз Яна почти решалась подойти к отцу и спросить, были ли у них в роду шаманы. Да и была ли шаманкой мама? Но стоило набраться сил и мужества, как в горле застревал ком, а отец даже если и начинал слушать, то быстро отвлекался. То на звонок с работы, то на шум с улицы. А сама Нёраяна оставалась со жгучим ощущением стыда, будто совершила нечто запретное.

Можно было, конечно, решить вопрос самостоятельно. Интернет в городке работал ничуть не хуже, чем в Красноярске, но стоило сесть за клавиатуру или достать смартфон, как мозг заполняли те же стыд и тот же ужас. Какой-то голос внутри начинал кричать: «Не ищи, не смотри!» И Яна заходила в социальные сети или же отодвигала устройство в сторону.

К концу лета она и вовсе поверила, что ничего особенного не произошло. Кот в погребе, конечно, был. Но обычный, не манул. Ёрт? Точно приснилась. Древо Дархан-Мас? Птица Катух? Слишком нереально, слишком жутко всё это было.

Да и Юра с Мадиной эту тему не поднимали. Друзья заключили молчаливый договор о неразглашении. Это было то, о чём никто не говорил.

Друзья. Так странно думать о том, что теперь они есть. Всё лето Яна, Юра и Мадина провели вместе. Носились по городу, иногда уходили в лес, но не сворачивая с тропинок грибников. В плохую погоду сидели у подслеповатой Юриной бабушки, бабы Тамары. Она, завидев Яну, тут же начинала расхваливать её отца: мол, какой замечательный врач Алтан. И всегда давала что-то с собой, печенье или конфеты. Деревенская изба была тёплой и уютной, какой может быть только деревянный дом в российской провинции – с обязательным красным углом, стеллажом с советскими книгами и белоснежной печкой.

Иногда Яна оказывалась на другом конце города, за высоким забором дома Мадины. Если Юра жил один с бабушкой, а Яна – с отцом, то Мадина делила кров сразу с двенадцатью родственникам. Там у новой подружки был полный комплект: бабушка, дедушка, отец, мать, старший брат, его жена, дети брата, две младшие сестры, престарелая тётушка и дальний родственник из Дербента. Кроме того, в доме останавливалась и совсем уж дальняя родня: жёны покойных бабушкиных братьев, бесконечное количество племянников, кузенов, внуков; ну и просто случайные знакомые.

В переполненном доме Нёраяна чувствовала себя неуютно, но от того, чтобы зайти и «перекусить», она не отказывалась. Ахмедовы кормили друзей старшей дочери, что называется, на убой.

– А ты в горах была когда-нибудь? – спросил однажды Яну Имран, брат Мадины. Имран был старше девочки почти в три раза и больше походил на дядю.

– Не-а, – ответила Нёраяна, прожёвывая пятый кусок лепёшки с сыром под названием чуду.

– Э-э? Что, вообще никогда не была? Ну дела. Мы летом домой, в Гуниб, поедем, вас с собой возьмём. В горы будете ходить. У нас там всё есть. Горы, море, террасное земледелие, крепости, древние города. Гамсутлю уже пять тысяч лет! Самый древний посёлок в мире!

– Меня бабушка в Дагестан не отпустит, – сказал Юра. Он уже давно сдался на милость кавказской кухни и даже не пытался возражать против добавки.

– Бабушку тоже возьмём. Она сделает глубокий вдох в нашем районе, и сразу все болезни пройдут! Слушай, Яна, – спросил Имран, – а у тебя опекун – старший брат, что ли?

Нёраяна отрицательно покачала головой и решила, что ещё одна лепёшка – и точно хватит.

– Это папа мой.

– Вот дела! Молодой же совсем, младше меня на пять лет, а дочь шестой класс окончила. А я сижу, думаю, в свои тридцать пять, не рановато ли женой обзавестись.

После этой реплики Имран получил нагоняй от матери:

– Жениться тебе пятнадцать лет уже как не рано!

Если же на улице было холодно, бабушка Юры плохо себя чувствовала, а у Мадины случалось перенаселение, то Яна звала друзей в пустую квартиру на втором этаже старой пятиэтажки. Они садились перед компьютером и смотрели разные видео.

Нёраяна ловила себя на мысли, что впервые в жизни не чувствует себя чужой. Не ощущает собственную инаковость. И только ночами, когда девочка особенно долго не могла заснуть, сквозь пелену нормальности в сознание проникали непрошеные воспоминания и мысли…

В Темногорске школ было две. Номер один и номер два. Первая школа располагалась ближе к центру и считалась «хорошей» – в ней были старшие классы. Вторая же обучала только до девятого. Юра, Мадина и Нёраяна учились в девятилетке. Юра потому, что ему так было ближе, а Мадина потому, что планировала уходить в колледж. Яна же банально напросилась к ним за компанию, хотя Алтан настаивал на школе номер один с одиннадцатью классами.

Девочка повесила рюкзак на крючок у парты и села рядом с окном.

– Проснулась? – спросил Юра.

– Нет.

– Я тоже.

– Что, аборигены, доброе утро, – Мадина с грохотом поставила сумку на свою парту.

– Математики мне было мало… – решила пожаловаться Нёраяна. – Я только что-то понимать начала Вот это вообще что такое? – Она раскрыла параграф из учебника по алгебре. – Мои полномочия здесь всё, попросились в бессрочный отпуск! Что это такое?

– Ян, повторение темы за прошлый год, – сказал Юра. – Отрицательные числа. Ты что, забыла их уже?

– Это не просто отрицательные числа! Это значит, что вместо одной двойки у меня будет две!

– Да ладно, всё обойдётся, – махнула рукой Мадина и стала вынимать учебники и тетрадки.

По меркам Нёраяны, у Мадины всё было какое-то мимишное. Розовые ручки, дневник в блёстках, пенал с котиком-единорогом, фигурные ластики. И всё аккуратное. С начала учебного года прошло всего две недели, а Нёраяна уже погрызла кончики всех ручек, испортила тетрадки кривым почерком, да ещё и залила пенал пастой от шариковой ручки.

Нёраяна покосилась на Юру. Накануне бабушка всё же смогла довести единственного внука до парикмахерской, и слуховой аппарат больше не был скрыт отросшими волосами. Мальчик зажмурился, словно ему посветили лампой в глаза посреди ночи, и нервно отложил тетрадки в сторону.

– Ты норм? – поинтересовалась Нёраяна.

– Ага, – буркнул Юра и снова зажмурился.

Нёраяна точно могла сказать, что сон тут ни при чём. Да и вообще, Юра, живущий с пожилой бабушкой, ложился спать преступно рано. Мальчик снова зажмурился, как человек, долго носивший очки.

– Тишина! – В класс вошла классная руководительница, и гвалт тут же стих, сменившись грохотом, когда двадцать человек резко поднялись с мест. – Тайахова, тебе отдельное приглашение нужно?

Нёраяна, пробурчав под нос «простите», встала из-за парты. Екатерина Павловна вела сразу три предмета: алгебру, геометрию и почему-то физкультуру. Кроме этого, была завучем по воспитательной работе и классным руководителем 7 «А».

– Садитесь! – Голос у Екатерины Павловны был резкий. И вообще, вся она была какая-то угловатая: очень худая, с острыми чертами лица. Серые глаза прятались за толстыми очками. Волосы светлые, а не седые, как показалось Яне при первой встрече, были коротко стрижены. Одевалась учительница и вовсе как будто «косплеила» персонажа советского кино: в длинную невзрачную юбку и слегка великоватый пиджак.

– Макутовы!

От резкого окрика Яна вздрогнула: в дверях стояли близнецы, Самана и Саяра. Абсолютно одинаковые. Даже пятна от грязи на сумках были в одних и тех же местах. Короткие волосы заплетены в косички с красными резинками. Миндалевидные глаза, такие же, как у Яны, были заспанные.

– Извините, – хором сказали близняшки-якутки.

– Вы живёте через дорогу! Быстро за парту!

– Мы проспали, – снова хором ответили сёстры и сели через одну парту от Яны напротив учительского стола. Открыли сумки. Достали учебники и тетради. Всё синхронно, как две тени. Они и были похожи на тени – бледные, очень худые. Как говорила Мадина, «с потусторонним настроем».

– Я каждый день пешком из пятого микрорайона хожу, вы видели хоть раз, чтобы я опаздывала?! – не успокаивалась учительница.

Макутовы, не обращая внимания, раскладывали вещи.

– Если бы мне платили за то, что я хожу в школу, то я бы тоже не опаздывала, – буркнула Нёраяна.

– Тайахова! Ты чего сказала?!

Нёраяна тут же втянула голову в плечи.

– Ничего.

– Ну-ка встань! Повтори, что сказала.

– Да я не помню уже, Екатерина Павловна!

Однако классная уже смотрела на ученицу тем взглядом, который любому школьнику понятен без комментариев: это официальное объявление войны. Зацокали каблуки по паркету, и учительница встала рядом с партой. Юра вжал голову в плечи и сосредоточенно принялся листать учебник, имитируя глубокую заинтересованность.

– Каширов, встань!

Юра подчинился, освобождая проход. Женщина схватила Яну под локоть, и девочке показалось, что это не рука, а лапа гигантской птицы.

«Ворона. Она похожа на ворону», – подумала Нёраяна.

– Вставай! – рявкнула классная. – К доске!

Класс зашевелился, но Екатерина Павловна обвела коллектив убийственным взглядом, и наступила тишина. Опустив глаза, Яна направилась к месту экзекуции.

– А теперь, Тайахова Нёраяна, повтори, что ты сказала.

– Я сказала, что, если бы мне платили за посещение школы, я бы тоже не опаздывала.

Класс взорвался смехом.

– Ах вот как. Ты у нас стендапер, да? Из прошлой школы за то же самое выгнали? Ах нет, за то, что ты чуть девочку не покалечила, – голос учительницы стал походить на зловещее шипение. – Я пять лет в гимназии проработала, лучшей гимназии в Новосибирске! Никогда у меня не было такого безобразия!

«Ага, только почему-то вы там больше не работаете», – подумала Яна. Голос учительницы звучал словно откуда-то издалека, как если бы она стояла на другом конце спортзала и слова отдавались эхом от высоких стен.

Где ты? Где ты? Где ты?

Что это? Яна повернула голову, пытаясь отыскать источник звук. Голос шёл как будто из какого-то дополнительного измерения. Одновременно ниоткуда и отовсюду. Голову словно обдало кипятком, и Яна вцепилась пальцами в прикреплённый к доске лоток для мела.

– Ты вообще слушаешь или нет?

Яна вырвалась из морока и посмотрела на учительницу.

– Повтори, что я только что сказала! – потребовала та.

– Что вы… в Новосибирске работали.

Класс снова загоготал – все, кроме Юры и Мадины. Даже близняшки, всегда молчавшие, как персонажи из ужастика, глуповато заулыбались.

Тогда до Яны дошло, что с момента фразы про гимназию и нынешним моментом прошло минуты две.

– Каширов! Дневник её передай!

Юра никак не среагировал, продолжая смотреть в окно.

– Каширов Юрий, я к тебе обращаюсь!

Мадина, всё это время что-то писавшая в тетрадку, стукнула друга по плечу. Тот вздрогнул, перевёл взгляд из окна сначала на девочку, потом на рассвирепевшую учительницу и включил слуховой аппарат.

– Извините, у меня… просто… голова заболела.

– Передай её дневник. Ещё раз выключишь аппарат на уроке, обсудим твой перевод в специальную школу.

Юра подчинился, бросив на Яну виноватый взгляд. Пройдя через три пары рук, предмет лёг на учительский стол, и Екатерина Павловна презрительно сморщилась, открывая нужную страницу.

– Вроде девочка, а такая неаккуратная, – проскрежетала женщина, вооружаясь красной ручкой. – Возьми учебник.

Яна подчинилась.

– Двадцатая страница, упражнение пятьдесят два. Выполняй. Куда пошла?! На доске.

Девочка взяла мел. Белая пыль тут же попала на одежду и забилась под ногти. Рука дрожала, и буквы получались кривые и едва читаемые. Записав условие задачи, Яна взглянула на часы. Минуты тянулись медленно, до конца урока оставалась адская прорва времени.

– Ну, чего ждёшь?

– Думаю, – прошептала Яна.

Думать было не о чем. Нёраяна не имела ни малейшего понятия, как решать эту задачу. Так девочка и стояла, вжав мел в доску, пока маленькие белые кусочки падали на пол.

Я найду тебя. Найду. Найду!

Мел треснул в руках, оставив неровное пятно на темно-зелёной поверхности.

Прошло ещё несколько минут. Яна почувствовала, как в спину прилетела скомканная бумажка.

– Так, это кто сделал? Быстро подняла!

Тишина. Ещё бы кто сознался. Яна решила не поворачиваться, подумав, что учительница обращается к кому-то из девочек. Но вместо этого тощая фигура Екатерины Павловны снова выросла за спиной.

– Подними.

– Так это не я!

– Поэтому так и будешь на помойке стоять? Потому что мусор не твой? Подняла, быстро!

Яна отложила мел в сторону, подняла бумажку и выкинула комок в мусорку у раковины.

– Мадина, иди сюда, помоги подружке своей, – презрительно сказала женщина, с садистским удовольствием выводя двойку, – а ты стой и смотри.

Яна скрестила руки на груди, глядя, как Мадина легко и аккуратно решает задачку. На всё у неё ушло не больше минуты.

– Садитесь обе. Я тебе спуску не дам, Тайахова. Не знаю, как там у тебя на прошлом месте жительства было, но здесь такое не пройдёт!

Нёраяна почувствовала жар в горле, а через секунду – у глаз. Яна отвернулась, будто заинтересованно разглядывала портреты математиков над доской, и попыталась сморгнуть. Но тело отказалось подчиняться, а по щекам потекли слёзы. Нёраяна всхлипнула слишком громко, чтобы это осталось незамеченным. Кто-то усмехнулся, и в спину снова полетела скомканная бумажка.

«Дура, дура!» – мысленно ругала себя Яна. С каждым оскорблением, с каждым проклятием в собственный адрес слёзы текли только сильнее.

Мадина взяла Яну за руку.

– Ну ты чего, не реви, – шепнула она.

– Ахмедова, сядь на место, – приказала Екатерина Павловна, – А ты иди лицо умой.

Яна злобно посмотрела на учительницу. Клубок ненависти, сплетённый вокруг сердца девочки, распустился и бросился в сторону женщины с мышиного цвета волосами. Нёраяна не осознавала мыслей, они складывались сами собой, будто внутри неё жило несколько человек, каждый со своим характером.

Проклятая баба, чтобы тебя разорвали вороны, чтобы твою единственную душу пожрала бездна, чтобы тебе не встать, не заговорить. Эякэл, эякэл.

Словно очнувшись и испугавшись вдруг собственных мыслей, Яна выбежала из класса.