Вечером следующего дня я сидела дома в ожидании маминого возвращения с работы, а также предстоящего разговора о переезде, на который я так и не решилась вчера.

На кухне закипал чайник, рядом уже стояли две чашки с барбарисовой заваркой, приготовленные, чтобы скрасить нелегкую беседу.

Я мерила квартиру нервными шагами, готовя свою речь, когда в дверь позвонили.

Мысли, долго и упорно собираемые в логический ряд, мгновенно перемешались, от тезисов остались только сумбурные обрывки, а моя готовность говорить исчезла, уступив место предательской панике.

Ощущая дрожь в коленях, я двинулась к двери. Однако каково же было мое изумление, когда вместо матери в глазок я увидела… Леса!

Дрожь унялась. Паника утихла.

Еще не мама.

Еще не пора.

А в дверь все не переставали звонить. На звонок давили с маниакальной частотой, настойчиво требуя отворить замки.

– Кто там? – вяло откликнулась я, хотя и без того превосходно знала ответ.

– Это я! – раздался из подъезда напряженный голос Патрикеева. – Поговорить надо!

Я протяжно вздохнула. «Восход» упорно не хотел отпускать свою пешку и все еще надеялся вернуть ее на игровую доску. Не сказать, что я была удивлена, завидев черную макушку Елисея за порогом своей квар-тиры.

В прошлый раз ко мне подослали Тетяну. Сегодня – Леса.

В голове тут же родился длинный эксцентричный посыл. Для всех: и Елисея, и Тота, и полного состава «Восхода» вместе с ними. Такой, чтобы одним разом расставить точки над всеми i и больше не возвра-щаться к этому вопросу.

Набирая в легкие побольше воздуха для предстоящей тирады, я открыла дверь.

А в следующий миг на голову мою обрушилась чернота.

– Упако-о-о-овывай! – разнесся над ухом высокий голос Мими.

Я попыталась отбрыкаться, но несколько пар сильных рук без малейших усилий соединили мои запястья и крепко связали чем-то жестким и холодным. Судя по ощущениям – шнуром от некого электронного устройства.

– Вы совсем, что ли?.. – заорала я что было силы.

Вместо ответа перед глазами вновь возник свет: похоже, негодяи отогнули край мешка, надетого мне на голову. Перед лицом возник Безбородский, сжимающий в руках носовой платок.

– Прости, Желя, но это для твоего же блага, – вяло пробормотал он, ловким движением превращая хлопковый лоскут в кляп.

Я попыталась разразиться тирадой ругательств, но с тряпкой во рту выходило лишь протяжно мычать.

Полог мешковины опустили на место, и я вновь погрузилась в темноту.

– Тащите ее, а я поищу-у-у ключи от двери, – вновь услышала я Михаила.

Меня оторвали от земли и понесли.

Сопротивляться, будучи на весу, я уже не решалась. Понимала, что это чревато болезненными падениями, и весьма опасными: падать вслепую могло быть травматично. Особенно вниз по лестнице.

До последнего не угасала надежда, что похитителей остановит кто-нибудь из соседей. Но тщетно: подъезд будто опустел. Безлюдно было и на улице у подъезда: единственным громким звуком, услышанным мной, был запищавший сигнал домофона.

Далее до ушей донесся скрежет отъезжающей двери микроавтобуса, и меня резко подкинули вверх, проталкивая на сиденье автомобиля. Послышалось еще два хлопка дверями, и чьи-то руки наконец усадили меня вертикально, снимая с лица мешок.

Перед глазами предстал уже знакомый салон «газели» – той самой, на которой Бек Заевич доставлял нас ночью к «Восходу». Рядом обнаружились Лес и Мими, окружившие меня с обеих сторон. Последний потянулся к моему рту и заботливо извлек на свет злополучный кляп.

– Вы совсем свихнулись?! – завопила я, едва платок перестал мешаться.

– Спа-а-акойно! – вскинул руки Миллионеров. – Без паники, милочка!

– Да какое, к черту, «без паники»! Развяжите меня немедленно!

– Тсс! – Михаил приложил к моим губам палец, повелительно призывая к тишине.

– Мы делаем это для твоего же блага, – донесся с водительского места голос Сусинского.

Вольдемар повернул ключ зажигания, и микроавтобус закряхтел, готовясь к последующему старту.

– Какого, к черту, «блага»! – Я предприняла еще одну попытку вырваться, но Елисей и Мими удержали меня на месте. – Я никуда с вами не поеду!

– Поедешь, поедешь, – закивал Лес. – И пока не поговоришь с ним, мы тебя не отпустим!

Нога Безбородского надавила на газ, и микроавтобус плавно тронулся с места. Оставалось только надеяться, что по дороге нас тормознет патруль ДПС, чтобы попросить Вольдемара показать документы. Несовершеннолетний парнишка за рулем должен вызвать у служителя порядка интерес к проверке, а дальше я смогу подать голос…

Взглянув на Безбородского еще раз, я вдруг поняла, что это лишь пустые мечты. С его пышными усами и усталым взглядом никто не распознает в нем подростка.

С досадой я осознала, что помощи ждать не от кого. И рассчитывать сейчас нужно только на себя. Однако единственное, что можно было делать в этой ситуации, – это яростно возмущаться.

Чем я и продолжила заниматься.

– Можете везти меня куда захотите, – голос истерически дрогнул, – но разговаривать с ним вы меня все равно не заставите!

Вздох. Роль оппонента в этом споре на себя вновь взял наш водитель.

– Ты в курсе, что сейчас ведешь себя как ребенок? – голос Вольдемара звучал, как всегда, утомленно.

– А вы себя – как бандиты из девяностых! – не удержалась я.

Безбородский упорно продолжил гнуть свою линию:

– Став фантошем, ты взяла на себя ответственность, – нахмурился он. – А потом просто сбежала. Увидела проблемы, и вместо того, чтобы решить их, дала деру!

– А что я, по-твоему, должна была делать? – Возмущению моему не было предела. – Смириться с тем, что меня ежедневно втаптывают в грязь?

Я почувствовала, как изнутри меня начинает колотить.

– Разобраться с этим! – прорычал коллега. – С Бочкарёвой ты же разобралась!

– Это совсем другое!

В сердцах я попыталась ударить кулаком по колену, но со связанными руками сделать это оказалось не так-то просто. Кстати, объектом, сковывающим мои запястья, при рассмотрении оказался сетевой фильтр. Длинный его провод, затянутый тугими узлами, в несколько нахлестов опоясывал мои руки, а вилка и само устройство лежали на сиденье рядом.

– Отнюдь, Желя, это одно и то же, – покачал головой усач, заходя на дороге в резкий поворот.

«Газель» мотнуло в сторону, и меня на мгновение бросило на Леса. В нормальной обстановке такое происшествие заставило бы меня ощутить некоторую неловкость. Но сейчас лишь подбросило дров в огонь.

– С чего бы? – Флегматичный настрой Сусинского выводил меня из себя. – Ни черта я с ней не разобралась! Просто форсанула на обломках своих дел.

– О-о-окей! – подключился к нашей беседе Мими. – Так иди к нему и, как ты выражаешься, форсани! Раз дела твои – сплошные обломки, ты ничего не теряешь!

Мое лицо исказила кислая мина…

– А толку? Он все равно меня ненавидит. И ничего этот ваш новый разговор не изменит…

– А знаешь почему? – В голосе Безбородского промелькнула недюжинная злоба. – Потому что ты даже не пытаешься ничего изменить! – Он бешено хлопнул по рулю, ненароком задевая гудок.

Резкий звук наполнил салон «газели», вызвав ответное гудение с улицы.

– Ты делаешь что угодно! – Равнодушие окончательно исчезло из голоса Сусинского, сменяясь злобным возмущением. – Ноешь, обижаешься, хлопаешь дверью – но при этом не предпринимаешь совершенно никаких попыток что-либо исправить!

– Ага, – согласно кивнул Лес. – Тупо сдаешься вместо того, чтобы решать свою проблему.

Я старательно подавила порыв ударить его локтем, как это делала Анка во время нашего знакомства.

– Так может, хватит развешивать сопли? – Спокой-ствие хоть и понемногу, но все же возвращалось к Безбородскому. – Может, пора наконец что-то менять?

Он сердито выдохнул, будто выпуская часть накопившегося пара.

– Ты легла на жертвенник из лазурита, чтобы служить ему? Так служи, – произнес он, скрипнув зубами.

Машина ушла в новый поворот, и на этот раз пострадавшим от моего падения оказался Мими.

– Вам-то до этого какое дело? – огрызнулась я, возвращаясь в вертикальное положение.

– Да потому что нечего! – вспылил Миллионеров. – Нечего нас бросать!

Последние его слова заставили меня помедлить с агрессивным ответом.

– О чем ты? – не поняла я.

Мими раскрыл рот, собираясь ответить, но его резко опередил Лес.

– Да о том, что ты думаешь только о себе! – заорал он. – Нас только-только снова стало четверо! Только-только!

Парень перевел дыхание. Но, как оказалось, лишь для того, чтобы продолжить с новой порцией уп-реков:

– Как ты решила свалить из-за какой-то фигни!!!

– Мы – команда, Желя. – Сусинский обернулся в нашу сторону. Он смотрел на меня с небывалым оживлением. Вялость исчезла, уступив место уверенности и… заботе? – Возможно, мы были не слишком приветливы, – вздохнул он, снова возвращаясь взглядом к дороге. – Не уделяли тебе должного внимания и не наладили контакт в привычном понимании этого слова… Такие уж мы дебилы, что поделать?

Тон его посерьезнел.

– И все же мы – маленькая семья. А семья своих не бросает.

– Поэтому мы тебя не бросим, – подключился Елисей. – И тебе нас бросить тоже не позволим.

У меня не нашлось что сказать.

* * *

К кабинету Джехутинова меня вели уже без мешка, однако руки развязывать не стали: Мими заявил, что доверие к моей персоне еще не восстановлено, поэтому о полном освобождении речи идти не может.

– А его мы тоже свяжем? – спросил вдруг Сусинский, когда до входа в компьютерный клуб оставались считаные шаги.

– Да зачем, – отмахнулся Михаил. – Подопрем дверь снаружи – и хва-а-атит…

– Погодите! – Догадка привела меня в ужас. – Тото Анатольевич не знает, что вы меня ведете?

– Зачем ему это знать! – обрубил Лес, резким рывком дергая на себя синюю ручку.

И в этот момент мир для меня замер. Сузился до одной точки, в которой не было ничего, кроме моего испуга. Дыхание сбилось: страх сковывал ребра не хуже цепей от скарабея.

Ноги стали ватными, но меня снова подхватили – на этот раз под руки, точно пациента.

Первым в кабинет просочился Мими.

– Здра-а-а-авствуйте! – нараспев протянул он, бодро шагая через порог.

В ответ послышалось глухое покашливание.

– Вы опоздали, Михаил… Надеюсь, остальные сейчас здесь с вами?

– Со мной сейчас все! – радостно закивал Миллионеров. – И даже более чем!

На этих словах Вольдемар и Лес внесли меня в аудиторию. Протащили, едва волочащую ноги, между компьютерных рядов и усадили на парту – ближайшую к преподавательскому столу.

Действо это заставило Тото Анатольевича оторваться от монитора и ошарашенно окинуть происходящее взглядом.

Его фантоши убедились, что опоясывающий мои руки шнур держится достаточно крепко и что с парты мне упасть не удастся – по крайней мере без собственного желания. Закончив проверку, они стремительно направились к выходу.

– Как это понимать?

Тото Анатольевич поднялся со своего кресла, но ответа так и не получил.

Лишь хлопок двери. И возню у порога в коридоре: кажется, троица все-таки претворила в жизнь свое обещание забаррикадировать выход.

Джехутинов озадаченно посмотрел им вслед. Затем на меня. Затем снова на дверь. А потом спросил:

– И что это было?

Я пожала плечами:

– Я задавалась тем же вопросом, когда эти трое вломились ко мне домой и потащили сюда.

Руки поднялись, демонстрируя узлы переходника на запястьях.

– Они считают, будто нам есть о чем поговорить.

– Ошибаются, полагаю? – Джехутинов вернулся на стул, демонстративно переводя взгляд на экран монитора.

– Наверное. – Кивок. – Хотя пока они везли меня сюда, мне казалось, что вы захотите извиниться.

Тото Анатольевич удивленно повернулся в мою сторону.

– Я извиняюсь перед тобой за то, что эти олухи отняли твое время. Можешь идти домой.

– И не возвращаться? – предугадала я последующий посыл.

– Заметь, ты сама этого хотела.

Губы мои скривились:

– Неправда! Я хотела помочь вам. А вы вынудили меня уйти.

– Пока что – нет, к сожалению.

Преподаватель издевательски щелкнул пальцами, и это стало последней каплей в чаше хрупкого спокойствия.

Компьютерный клуб наполнили децибелы: мой голос сорвался на крик.

– За что? За что вы меня так ненавидите?

Джехутинов вздрогнул, видимо не ожидая от меня столь резких перепадов, но лицом остался все так же спокоен.

– Я отношусь к тебе не хуже, чем к другим своим фантошам, – холодно отчеканил он.

– Да бросьте! – рассердилась я. – Только слепой не увидит ваших камней в мой огород! От вас только и слышно: «Девчонка в моей команде, какой кошмар!»

Бровь преподавателя вопросительно поползла вверх.

– Раз ты и сама знаешь причину моего недовольства, к чему был задан первоначальный вопрос?

Я задохнулась от возмущения. Тот даже не скрывал своего женоненавистничества. Слова его были настолько прозрачны, что не требовали уточнений.

– Так разве я виновата, что не родилась мальчиком?! – Губы дрогнули, пока я пыталась выговорить следующие слова: – Чем вам так не угодила моя половая принадлежность?

Тот не ответил.

Он молча поднялся со своего кресла. Обошел преподавательский стол и, оказавшись в шаге от меня, присел на край столешницы. Рука его бегло скользнула ко лбу, точно вытирая невидимые капельки пота.

– Хорошо, – внезапно согласился Джехутинов. – Хочешь знать настоящую причину?

Внутри что-то екнуло. Я ощутила нахлынувшую волну беспокойства, но любопытство было превыше этого.

Моя голова медленно склонилась в кивке.

– Так вот… – Тото Анатольевич запнулся. Кажется, ответ давался ему нелегко. – Последняя девочка, бывшая в моей команде…

Образовалась пауза. Я слышала, как он напряженно втягивает носом воздух. Пальцы его трижды стукнули о поверхность стола, прежде чем бог мудрости вознамерился сказать что-либо еще.

– Она… погибла, – выдохнул наконец он.

Слова его прозвучали словно гром среди ясного неба.

Я ожидала услышать что угодно. Но не это.

Напряженная атмосфера лопнула, точно канат. Агрессивные дебаты вмиг остались позади, уступая место совсем иным разговорам.

Растерянность прочно заняла первое место среди моих чувств, отодвигая все остальные эмоции на дальний план.

– Почему? – Вопрос вылетел сам собой.

– Из-за меня, – процедил сквозь зубы Тото Анатольевич. – Из-за себя. Из-за того, что не справилась с борьбой, идущей в ее голове.

Голос его стал горьким от скорби. Джехутинов не поднимал голову, упрямо рассматривая блестящие носы ботинок.

– Мы не можем так рисковать своими фантошами. – В его словах я слышала неподдельную боль. – Недопустимо, чтобы наши марионетки гибли. Да, мы пользуемся чужими жизнями, но брать их имеем право только взаймы. На время. И возвращать ваши тела обязаны в целости и сохранности.

Я нервно сглотнула, чувствуя острую необходимость задать следующий вопрос:

– Что именно с ней случилось?

– Она стала уязвима перед богами Египта. – Пальцы Тота скользнули к переносице, снимая очки. – И получила в битве смертельную рану. Технически – пала от рук Сета. Но если смотреть на ситуацию трезво, бог хаоса не знал о ее уязвимости. Он вступал с ней в битву как с полноценным фантошем.

Джехутинов сжал оправу в руке, задумчиво разглядывая стекла.

– Никто не знал, что она стала непригодна для боя. Даже я. – Сожаление в голосе бога мудрости достигло апогея. – Хотя намеки буквально кричали, указывая на происходящее… Но я был слишком слеп, чтобы заметить очевидное вовремя.

– Заметить что?.. – Рассказ Тото Анатольевича пугал меня все больше и больше.

Он поднял глаза к моему лицу и пожал плечами.

– Ее чувства ко мне.

В аудитории воцарилась тишина.

– Какие? – обескураженно ляпнула я, запоздало осознавая, что вопрос вышел исключительно риторическим.

Горькая усмешка сорвалась с губ Тота.

– А какие чувства могут быть у юной особы? – не менее риторическим вопросом обошелся он. – Они ее и погубили.

Преподаватель вновь перевел взгляд на поблескивающую серебром оправу.

– Но… почему? – Причина все так же ускользала от моего внимания. – Что плохого в любви?

Брови Тото Анатольевича скакнули вверх.

– Не любви, – покачал головой он, – а влюбленности. Не стоит путать эти понятия. С виду они похожи, но в сути серьезно различаются.

Не дождавшись от меня вытекающего вопроса, Тот сам пустился в разъяснения:

– Любовь – это осознанное чувство. То, что наполняет тебя. Делает лучше, мудрее, побуждает к созиданию и позволяет тебе расти… Бог мой Ра, я говорю как Хатхор.

Преподаватель кашлянул, возвращаясь к привычному назидательному тону:

– Влюбленность же – вещь разительно иная. Прежде всего это фанатизм. Слепой и беспощадный, душащий в зародыше малейший здравый смысл. Влюбленный идеализирует объект своего внимания… обожествляет его. И более того, неосознанно создает целый культ в собственной голове.

Очки Тота вернулись на свое законное место, отчего следующие его слова обрели особую серьезность.

– А теперь вспомни, что является для человека важнейшим критерием для становления фантошем?

– Согласие? – робко пробормотала я, однако по вытянувшемуся лицу Джехутинова поняла, что не уга-дала.

– Непоклонение, – покачал головой Тот. – Отсутствие принятия нашей веры как своей. Главное в работе фантоша – чтобы человек не признавал над собой власти ни одного из нас. Преклонись он хотя бы перед одним, и все пойдет прахом.

Растерянное выражение моего лица породило из его уст новый поток информации.

– Но когда человек влюбляется, он невольно выстраивает в голове культ своего возлюбленного. И если этим возлюбленным вдруг окажется древний бог, то чувства к нему, увы, будут равносильны вступлению в его веру.

Тот встал со стола и начал измерять шагами просторы кабинета.

– Все просто, – подвел черту он. – Влюбляться – значит преклоняться. Преклоняться – значит быть уязвимым.

Я молчала.

Мысли закружились в голове, пытаясь сформулировать вывод, необходимый для продолжения разговора.

– Значит, из-за этого? – наконец сумела заговорить я. – Из-за этого вы меня так ненавидите? Боитесь, что я пойду по ее стопам и влюблюсь в вас?..

Джехутинов вздохнул:

– Нет, Желя. У меня нет к тебе ненависти.

– Но тогда почему вы так строги ко мне? – Мозг мой окончательно запутался, потеряв нить сути.

Тото Анатольевич примолк, напряженно поигрывая желваками. Посмотрел на потолок. Затем под ноги. Потом и вовсе куда-то в сторону.

– Потому что я боюсь новых смертей! – выпалил наконец он. – Боюсь, что если буду добр к тебе, то та история повторится!

Голос его дрогнул:

– Я посчитал, что взращивать в тебе отторжение к моей персоне будет наиболее правильным решением. Пусть лучше ты будешь меня недолюбливать, чем проникнешься симпатией и падешь на по-ле боя.

Джехутинов замолчал, отстраненно глядя на стену. Я тоже молчала. Секунду… Две… Три…

– Вы серьезно? – выдавила наконец я.

– Абсолютно, – кивнул преподаватель.

Мои глаза скользнули к его лицу. Озадаченному. Хмурому.

Казалось, что Тот был сердит на самого себя за эти откровения.

Наверное, именно поэтому я не нашла решения умнее, чем подлить в огонь щедрую порцию масла.

– Да вы настолько переборщили со своим «недолюбливать», что я едва не начала вас ненавидеть!

Тото Анатольевич поднялся со своего стола. Сделал пару шагов к окну. Пнул трубу батареи носом ботинка. А после присел на парту рядом со мной.

– Сказал бы тебе сейчас «извини, я не специально», но… как раз специально. – Он кашлянул. – Я действительно не хотел, чтобы ты в меня влюбилась.

– Да с чего бы мне в вас влюбляться? – Я недоуменно подняла на него глаза.

А в ответ встретила взгляд, заставивший меня вздрогнуть и смущенно отвернуться.

– Для меня правда нет ничего страшнее, чем твое желание броситься мне на шею, – проговорил он.

– Знаете, – вздохнула я. – С тем, как вы вели себя по отношению ко мне… Если бы я на вас и набросилась, то только с битой…

Джехутинов усмехнулся:

– А без этого отношения?

Мои плечи в знак растерянности скользнули вверх.

– Что «без этого отношения»?

Тото Анатольевич замялся:

– Ты бы не стала испытывать никаких симпатий?

Кажется, задавать этот вопрос ему было неловко.

– Нет. – Я снова пожала плечами, испытывая не меньшую неловкость.

– Хорошо. – Преподаватель развернулся ко мне корпусом. – Тогда давай сейчас раз и навсегда договоримся, что никакой любви между нами быть не может и ты ни за что не ввяжешься в эти глупости.

С этими словами он протянул мне раскрытую ладонь.

В ответ я потрясла связанными запястьями. Тот хлопнул себя по лбу и принялся освобождать мои руки от сетевого фильтра.

Мои путы с гулким хлопком обрушились на пол, а наши ладони соединились в согласном рукопожатии.

– Договорились, – кивнула я. – Но больше никакой наигранной ненависти.

– Хорошо, – согласился Тот. – Только мое искреннее презрение.

Я оторопела, спешно выдергивая руку.

Джехутинов с секунду смотрел на меня, а потом рассмеялся.

Его смех, лишенный малейшего ехидства, наполнил аудиторию.

«Пошутил!» – пронеслось в моей голове.

Я нервно хихикнула. Еще раз. Еще. А потом и сама не заметила, как присоединилась дуэтом к его хохоту.

Дверь аудитории тем временем заскрипела, и на пороге показались знакомые лица.

– Судя по всему, свою проблему они решили, – прокомментировал Патрикеев.

Похоже, смех наш звучал настолько громко, что коллеги услышали его из коридора. Ну или троица с самого начала занималась подслушиванием.

– Заходите. – Рука Джехутинова качнулась в приглашающем жесте, и трое моих коллег ринулись к оккупированной нами парте.

– Желя остае-е-ется? – Мими с любопытством вытянул шею, подлетая к нам.

Тото Анатольевич вновь посмотрел на меня. Его бровь вопросительно скользнула вверх.

– Остается Желя? – поинтересовался он.

Мне оставалось только кивнуть в ответ.

А в следующий миг руки Леса сдернули меня с парты и заключили в объятия.

– И только попробуй еще раз свалить, – пригрозил Патрикеев.

Сказать, что от его порыва я выглядела малость ошалевшей, означало бы ничего не сказать. Я настолько оторопела, что не могла даже заставить себя пошевелиться.

Но на этом дело не закончилось. Потому как к нам приблизился Мими и захватил нас обоих в новый слой обнимашек, создавая «капусту». А следом за Михаилом, исторгнув привычный усталый вздох, на нас повис и Безбородский.

Окруженная чужими телами, я не видела, но слышала, как Тот усмехнулся. А потом почувствовала, как капуста наша содрогнулась от четвертой пары рук, образовавшей еще один слой.

Никогда ранее я не ощущала себя частью столь сплоченного коллектива. Мне казалось, что в этот момент наша команда действительно стала семьей. Мы были чем-то бóльшим, чем просто коллеги. И это воодушевляло.

Это чувство мне хотелось запомнить надолго. И пронести его через всю нашу совместную работу.

Сколько бы она ни продлилась.

И какие бы трудности ни встретились на нашем пути.