Домой я вернулась в девятом часу.

Нет, даже не так.

В мой дом мы вошли в девятом часу.

Мама, открыв дверь, долго разглядывала меня заинтригованным взглядом, а затем протянула прямо с порога:

– А вечером, я так понимаю, ты ходила смотреть на Плутон?..

– Нет, я была в компьютерном клубе. – Голос Джехутинова был непоколебимо спокоен. – Если сомневаешься – могу дать тебе телефон преподавателя, спросишь у него сама.

Взгляд мамы оживился.

– Тебя таки взяли?! – обрадованно выпалила она. – Здорово! Так… Раздевайся и приходи на кухню. Подробности расскажешь за ужином.

И она ушла, предоставив прихожую в наше полное распоряжение.

Тот хмыкнул и принялся разуваться, а я все ждала, отпустит ли он какой-либо комментарий в адрес моей матери. Скажет ли о ней что-то? Раскритикует ли? Похвалит?

Но Джехутинов молчал. В полной тишине он избавился от пары сапог и повесил в гардероб черное пальто. После чего ровным шагом направился к раскрытым дверям кухни.

Мама сидела за столом на своем привычном месте, постелив на табурет для мягкости новую подстилку кота – еще не слишком запачканную шерстью и не слишком продавленную его неатлетическим весом.

На столешнице в ожидании предстоящей трапезы застыли тарелки с ароматной пастой и две дымящиеся чашки моего любимого барбарисового чая.

– Присаживайся, – пригласила мама, воинственно вооружаясь вилкой.

Тото Анатольевич покорно сел на соседнюю табуретку.

Я вдохнула запах стоящего рядом блюда, поглядела на соус, аппетитно венчающий гнездышко из вермише-ли, и вдруг совершенно отчетливо поняла, что не имею ни малейшего желания притрагиваться к пище.

Я могла нюхать ее. Смотреть на нее, наслаждаться ею визуально. А вот идея намотать спагетти на вилку и отправить в рот не внушала ничего, кроме отторжения. Все равно что попытаться полакомиться резиновой калошей. Или куском хозяйственного мыла.

– Ну, рассказывай. – Рот матери оказался набит едой, но это ничуть не помешало ей разговаривать. – Посмотрела на Венеру?

– Не-а, – с патрикеевской ноткой инфантильности протянул Джехутинов. – До меня очередь не дошла… Один идиот подкрутил что-то в телескопе, полностью сбив настройки. И следующую пару часов мы всей толпой искали способ вернуть нужное изображение.

Оставалось только дивиться, насколько ладно Тото Анатольевич отбивался от моей мамы.

Рука же все-таки схватила вилку. Но не для трапезы: железные зубья начали активно перемешивать содержимое тарелки, создавая иллюзию заинтересованности едой. Пара секунд – и блюдо лишилось своего кулинарного лоска. Теперь, глядя на эту порцию макарон, сложно было сказать, что к ней никто не притрагивался.

– Не очень красиво мальчик поступил, – резюмировала мать, отправляя в рот уже следующую вилку с пастой. – А разве у ваших преподавателей не было инструкций?

– Были. – Тот растерянно пожал плечами. – Только на китайском никто из них читать не умеет…

Мама хихикнула, а я изумленно смотрела на ее реакцию.

Спектакль Джехутинова разыгрывался настолько расчетливо, что даже не провоцировал лишних вопросов.

По крайней мере, касательно самой опасной темы.

– А с кружком что? – продолжила расспрашивать мама. – Каковы результаты твоего вступительного теста?

– Теста? – Тут Джехутинов сбился, не ожидая с моей стороны подлянки с другой историей.

Я сжалась в комок.

– Ах, теста… – Тот подернул плечами, изображая легкое пренебрежение. – Я прошла, но могло быть и лучше… Преподаватель сказал, мне есть к чему стремиться и куда расти.

Последнее предложение звучало с явным намеком, что адресовано оно не матери.

Кажется, все вопросы были исчерпаны. Джехутинов, поняв это, поспешил мило осведомиться:

– Ну, я пойду к себе?

Мамины глаза поднялись, окидывая мое лицо каким-то совершенно новым, незнакомым мне взглядом. В нем было столько смешанных чувств, что я даже растерялась. Радость. Доля тревоги. Грусть. Гордость. Сложно было даже понять, как это могло слиться в одном коктейле.

– А почему ты не стала есть? – поинтересовалась она, и на первый план вышло беспокойство.

– Ой, да мы с ребятами в фастфуд забежали, – отмахнулся Тот. – Наелись всякого, до сих пор ничего не лезет…

– Ты хоть чаю выпей. – Мама кивнула на чашку. – Твой любимый, барбарисовый, специально запасы пополняла.

Однако и здесь Джехутинов увернулся.

– А я его сейчас с собой в комнату заберу, – заверил он. – Буду пить, пока делаю уроки.

Мама совсем растерялась. А потом к ней снова вернулся тот странный коктейль эмоций.

– Смотрю на тебя и не узнаю, – проговорила она с некоторой ностальгией. – Ты как будто сама не своя.

А это и не я, мам.

Даже близко не я.

Джехутинов открыл было рот, собираясь что-то сказать, но мама его опередила.

– Ты очень быстро меняешься, – проговорила она. – Взрослеешь. Адаптируешься. Еще неделю назад я волновалась, что ты сидишь грустная дома и не можешь прижиться в новом городе, а уже сегодня ты приходишь домой позже меня и плещешь через край эмоциями…

– У меня просто выдался насыщенный день. – Тото Анатольевич изобразил на моих губах непосредственную улыбку, всячески стараясь уйти от спонтанно наклюнувшегося задушевного разговора.

Мама улыбнулась в ответ. Но почему-то грустно.

– Я рада за тебя, детка. – Ее рука легла на мой затылок, поглаживая по волосам. – Только пообещай мне, пожалуйста, что будешь разумна и не наделаешь глупостей.

Я кивнула.

– Конечно.

Если бы ты знала, что я уже сделала главную глупость в своей жизни…

Этим утром я перестала быть только твоей.

* * *

Первое, что я почувствовала, оказавшись за дверями своей комнаты, – это облегчение. Общение с матерью завершилось без лишних подозрений в мой адрес. Тото Анатольевич мастерски держал оборону, направляя разговор в нужное русло, а именно – к логическому завершению.

Вторым же чувством, захватившим мой разум, оказался обычный человеческий стыд. Второпях утром я даже не подумала прибраться, и теперь моя личная территория предстала перед глазами Джехутинова, утопая в жутком бардаке. Там и тут валялись разбросанные вещи, смятая кровать оказалась не заправлена, а стол завален кипой всевозможных бумаг разных сортов и размеров.

Будь моя власть, я бы сейчас смущенно закусила губу и выдала пристыженное: «Упс». Но тело мне пока не подчинялось, а намеренно отправлять такое послание по телепатической связи было как минимум неловко.

Правда, сам Джехутинов не стал комментировать беспорядок и молча направился к столу, дабы поставить на его поверхность принесенную с кухни чашку. Напиток в кружке остыл, но аромат барбарисового чая все еще щекотал мой нос своими сладкими ягодными нотами.

Я втянула носом манящий запах и подумала, что чай наверняка еще и щедро подслащен заботливой маминой рукой. А потом представила, как делаю маленький глоток сладкого питья, и… поморщилась.

Даже воображаемый глоточек на вкус был таким, будто отпить я решила из грязной лужи. Или бутылки с просроченным кефиром.

Донышко чашки со стуком опустилось на столешницу, случайно расплескав часть содержимого на один из близлежащих листов.

– Там… – начал было Тот, указывая на испорченную тетрадную страницу.

«Ничего важного, – успокоила я. – Всего лишь черновик по алгебре. Давно переписанный и давно скучающий по мусорной корзине».

– Тогда почему он лежит на твоем столе? – без тени укора поинтересовался Тото Анатольевич. – Разве ему не место в ведре?

Я пристыженно промолчала, понимая, что, будь моя воля, щеки давно уже окрасились бы в алый цвет.

«Я приберусь завтра утром, не обращайте внимания…» – проблеяло мое сознание.

Однако реакция Тота удивила, заставив меня застесняться происходящего еще больше.

– Зачем откладывать на завтра то, что можно сделать сегодня? – пожал моими плечами он. – Нам с тобой все равно нечем особо заняться… Так почему бы не расчистить твой стол?

И мне уже не оставалось ничего, кроме как согласиться.

* * *

Следующие пару часов мы потратили на уборку.

– Конструктивные мысли рождаются в порядке, – приговаривал Тот, аккуратно раскладывая в ящике мои тетради. – Потому что порядок – это система. Прежде всего – она. Порядок – это контроль над своей жизнью, – продолжал он, завязывая ручки на большом пакете-маечке, набитом доверху бумажным мусором. – Контролируй чистоту своего жилья, и ты никогда не окажешься в неловкой ситуации.

Я же стеснительно молчала, боясь отправлять на его реплики даже скудные слова согласия. От того, что древний бог мудрости прибирается у меня дома, мне было как минимум неуютно.

Тот вычистил мой стол вместе со всеми его ящиками. Разложил по местам письменные принадлежности и тетради, рассортировав их по разным полочкам. Следом то же самое произошло и с моим одежным шкафом. Тото Анатольевич перебрал все отсеки гардероба, развесив в нужные места разбросанные по комнате тряпки.

После этой уборки я чувствовала себя буквально вывернутой наизнанку. Пройдясь по моим шкафам с тщательной ревизией, Джехутинов будто пролез во все уголки моей души, внимательно рассматривая и изучая каждый из них.

Это было неприятно. Я будто стояла перед ним совсем голой, ибо по завершении очистительных процедур назвать что-либо в этой комнате моим личным делом было крайне сложно. Тото Анатольевич видел все. От А до Я.

Впрочем, можно ли придумать более глупое занятие, чем стесняться того, с кем делишь на двоих одно тело?

Оставался последний штрих: Джехутинов набросил покрывало на теперь уже заправленную постель и полным довольства взглядом окинул результаты своей работы.

Комната точно задышала. Как кожа, очищенная мочалкой от грязи.

«Подозреваю, дальше вы усадите меня за домашние задания?» – предположила я.

– Пожалуй, нет, – покачал головой Тот. – В этом случае тебе все же нужно будет работать своей головой. Но время на домашнюю работу у тебя все равно будет – на рассвете, когда я тебя покину.

Далее последовало еще одно переодевание вслепую. Уже менее смущающее после событий прошедшей уборки и не вызывающее столь же бурных эмоций, как утром.

А затем тело мое повалилось на кровать, раскидывая руки и ноги в стороны, точно морская звезда.

«И что мы будем теперь делать?» – робко полюбопытствовала я.

Ответ снова поразил меня.

– Убивать время. – Взгляд Джехутинова задумчиво обратился к потолку. – До рассвета у нас его масса, а сон в ближайшую ночь тебе не грозит.

«Что, вот так вот просто лежать и смотреть в потолок?»

– Можем поговорить о чем-нибудь. – Тото Анатольевич пожал плечами. – Разговоры – они лучшие убийцы времени. Остались у тебя еще ко мне вопросы?

Я призадумалась, и в голову тут же пришла идея, о чем именно можно было бы спросить.

«А почему компьютерный клуб? – полюбопытствовал мой разум. – Просто Древний Египет и компьютеры совершенно не собираются у меня в общий пазл. Разве вам не логичнее было бы вести какой-нибудь кружок по философии?»

Джехутинов вздохнул.

– Я не бог философов, Желя, – покачал головой он. – Я бог мудрости. А мудрость многогранна, нельзя смотреть на нее строго с одного бока. Я также и бог времени. А значит, и бог наук. Бог интеллектуального развития. Я тот, кто должен шагать в ногу со вре-менем, дабы зваться полноправным его повелителем… А теперь скажи мне, что, как не информационные технологии, лучше всего соответствует текущей эпохе?

Возразить было нечего. Равно как и добавлять к теме что-либо еще. Разговор зашел в тупик, и, дабы не лежать в молчании, нужно было срочно придумывать новое направление для беседы.

Правда, и оно не заставило себя ждать, вырвавшись из моего сознания как-то само по себе.

«А могу я задать вам… более личный вопрос?» – спросила я, даже не рассчитывая, что Тот согласится.

Однако он отчего-то согласился.

– Задавай. – Голос Тото Анатольевича прозвучал слегка заинтригованно. Точно ему самому неожиданно стало интересно, что за каверзный вопрос может на него обрушиться.

Я помедлила, сначала формулируя, а затем никак не решаясь озвучить свою реплику. А потом набрала фантомного воздуха в фантомную грудь и выпалила на одном дыхании:

«Есения Писарева действительно ваша дочь?»

Джехутинов поморщился.

– Есения Писарева – псевдоним, и быть чьей-либо дочерью он по определению не может, – ровно проговорил он. – Но если же ты говоришь о Сешат, то да, я действительно некогда посодействовал ее рождению.

Ответ заставил меня смущенно потупиться.

«Вы так говорите, будто…»

Довершить мою фразу мне не дали.

– Будто что? – перебили меня. – Будто родственные связи для меня ничего не значат?

«Да», – я изумилась тому, насколько легко он понял ход моих мыслей.

Тело снова содрогнулось от вздоха.

– У нас, богов Египта, родственные связи – вещь весьма относительная, – тихо протянул Тот. – Понимаешь ли, в чем дело: изначально нас создали люди. Всех. Каждого бога нашего сонма, без исключения. Все мы родились тогда, когда нас придумали из потребности верить во что-то. Из потребности создать себе идол для поклонения… Символ. Маскот. И этими маскотами стали мы.

Джехутинов сделал паузу, задумчиво закусывая мою губу.

– Своей верой люди наделили нас силой. А дальше мы ощутили свое могущество, и внутри нашего божественного общества началась резня за место под солнцем… Полегло тогда много. Не так много, как сейчас, но тоже достаточно. И те, кто остался в живых, ощутили вдруг тягость от человеческого недовольства. Мертвый бог, бесплотной идеей парящий в облаках, – это, конечно, здорово: такой не теснит тебя в борьбе за всевластие. Но и функций своих он тоже не выполняет.

Рука Тото Анатольевича по привычке скользнула к переносице, собираясь поправить очки, но не нашла на моем носу оных и обескураженно зависла над лицом.

– И тогда живые боги стали перерождать тех, кто пал от их рук.

«Перерождать – это как?» – не поняла я.

Бог мудрости рассеянно пожал плечами.

– Да, собственно, так же, как и рождать. Ничего нового.

Меня в очередной раз бросило в краску, преподаватель же пустился в дальнейшие разъяснения:

– Все генеалогические древа, что ты могла видеть в книгах по египетской мифологии, не что иное, как история наших перерождений. Кто-то умирал и рождался единожды. Кто-то по нескольку раз – такие обычно создают в этих древах немыслимую путаницу. А кто-то и вовсе ни разу не был возрожден и с ходом веков уже навсегда исчез из нашей памяти.

«К какой из этих трех категорий относитесь вы?» – не могла не полюбопытствовать я.

– Ко второй, – Тот усмехнулся. – Я некогда являлся отцом Исиды, матери нашего царя Гора. А затем погиб, и в новом моем перерождении – нынешнем – поучаствовали Хатхор и… как раз таки Гор. Если переводить на человеческие мерки, то в вашем понимании я буду являться сыном собственного внука.

«А боги вообще могут иметь детей? Или только перерождать своих погибших коллег?..»

– Не могут. – Тот отрицательно покачал головой. – Как я уже говорил, не мы создали друг друга, а потребность людей в нас. И больше, чем уже есть, нас стать не может. По крайней мере, благодаря нам самим.

Глаза моргнули, на мгновение закрывая потолок черной пеленой.

– Хотя известен один случай, когда боги действительно породили себе подобного. Но исключительно в плане личности: место в сонме и свое могущество он получил вместо погибшего бога.

«Кто – он?»

– Гор. До него царствование принадлежало Осирису. И правил бы он дальше, но… самолично разрушил свою божественную сущность. Совершил нечто вроде суицида в нашем понимании. Отрекся от собственной идеи в момент своего убийства и выпустил ту в свободный полет. Только идея далеко не ушла. Пришла к его супруге Исиде, вынашивавшей на тот момент тело для перерождения другого бога – Хора Бехдетского, и тела этого не стало. Его захватила блуждающая идея и превратила в совершенно иного бога. Нового.

Голос Тото Анатольевича смолк.

Я тоже не стремилась вести разговор, переваривая обилие информации, вылившейся на меня.

Чем больше фактов я слышала о таинственном основателе «Восхода», тем более жуткой личностью он мне казался.

«Почему вы зовете его царем богов? – озвучила я назревший следом вопрос. – Чем он отличается от других божеств вашего сонма?»

– Потому что он единственный, кто может уничтожать личность божественной идеи. – Джехутинов обвел взглядом потолок. – То, что сделал с собой Осирис, он мог сделать с любым из нас: заставить умереть и возродить уже с нуля в совершенно чужой личности. И Гор, как его перерождение, имеет ту же способ-ность.

«Значит, это все же не редкость? Бывали и другие такие случаи?» – осведомилась я.

– Нет, – возразил преподаватель. – Это редкость. И не просто редкость, а непозволительная роскошь, к которой царь богов может прибегать лишь в самых крайних случаях.

Он помолчал, легонько прикусывая зубами внутреннюю часть моей щеки.

– Например, в той ситуации, как сейчас… На нашей войне, что развязал в ночи Сет, есть только один способ одержать победу: убить бога пустынь и заново переписать его личность.

«Но если у вас есть такой козырь для победы, – озадачилось мое сознание, – то почему вы за столько лет не воспользовались им и не расправились со своим врагом?»

Тото Анатольевич усмехнулся:

– На словах это звучит просто, не сомневаюсь. На рассвете этой войны Гор пытался одолеть Сета. Из ночи в ночь. И даже почти сумел урвать нам победу, но… Но потом в игру вступили фантоши, и Гор оказался бессилен. Богу пустынь найти себе пригодный для работы фантош оказалось гораздо проще, нежели царю богов. В разы. И величайший бог, вопреки здравому смыслу, обрел уязвимость перед человеческим фактором. Стал бессилен из-за того, что не мог сам прикрыться марионеткой.

Глаза снова моргнули, а я затаила дыхание, внимательно вникая в льющийся из моих же уст рассказ.

– Чтобы стать фантошем Сета, достаточно нести в себе деструктивное начало, – продолжал Тото Анатольевич, – иметь страсть к разрушению, стремление к неподчинению и потребность в бунтарстве. Для пустынного бога набор команды никогда не являлся проблемой. Чего не скажешь о нашем Горе. В его случае найти пригодного человека – крайне сложная задача. Архисложная, я бы сказал.

«Почему?» – Вопрос прозвучал в моем сознании с толикой сочувствия.

– Потому что для этого нужно быть царем по духу. Быть непоколебимым лидером, незыблемым, как гора. Быть разносторонне развитым и подкованным во множестве сфер жизни сразу. А это, как ты можешь догадаться, сложная задача. Особенно если речь идет о подростках.

«Требования Гора кажутся довольно обтекаемыми, – растерянно отметила я. – Как же вы проводите кастинг на роль его фантошей?»

Джехутинов потянулся, поднимая руки к подушкам.

– О, к решению этой задачи мы пришли не сразу, – посетовал он, гладя пальцами шелковистую поверхность покрывала. – Система прорабатывалась и тестировалась далеко не одно десятилетие.

«Система?..»

– Мы вычислили, что фантошем Гора может стать тот, кто до этого побывал фантошем как можно большего количества других богов. Минимум четверых, чьи требования лежат в наиболее далеких друг от друга областях.

Последнее оказалось не очень понятным.

«Это как?» – поспешила уточнить я.

Тото Анатольевич задумчиво сморщил нос.

– Смотри, – заговорил он. – Есть множество разных богов, каждый – со своими требованиями. Но на самом деле запросы большинства из них лишь копируют друг друга, слегка изменяя общую суть.

Будь мне сейчас подвластно управление собственным лбом, тот бы точно покрылся глубокими морщинами.

– Например, Тефнут – богиня дождя и влаги. Ее команда отбирается ровно по тем же критериям, что и дети Себека, потому что направление у их запросов одно и то же: вода.

«Вода?»

Но Джехутинов проигнорировал мою реплику, продолжая делиться теорией:

– Следующая – Сешат. Ее фантошами становятся дети с талантом к писательству или поэзии… Чем не наша Тет, собирающая вокруг себя юных актеров? Поэты ли, артисты ли, певцы ли – все они люди, чье творческое начало пылает небывало ярко. Между собой эти дети различаются только способом выражения. Тем, посредством чего они приносят в мир свой внутренний огонь.

Последнее слово отчего-то заставило меня напрячься.

Тот же и не прерывал своего рассказа:

– Если бы в фантошах нуждалась Маат, богиня справедливости, то ее воспитанники тоже решали бы задачи. Только не по информатике, а по обществознанию и правоведению. Интеллектуальная составляющая является общим нашим критерием. Нам нужны те, чьи умы заточены под быстрое нахождение верных ответов и нетривиальные способы их поиска.

Пока Тото Анатольевич говорил, я невольно задумалась: а точно ли упомянутое описание подходит ко мне? Или, может, все происходящее сейчас – лишь сон, который закончится с противной трелью будильника?

Вынырнуть из упаднических мыслей и снова сосредоточиться на словах Тота стоило мне больших усилий.

– Птах – бог ремесла и истины. В его команду открыт путь созидателям: тем, кто способен создавать что-то для других. Тем, кто стремится к чистоте и искренности своих мыслей и деяний… Никого это тебе не напоминает?

«Хатхор?» – осторожно предположила я.

– Хатхор, – кивнул Тот. – И каков итог? Таков, что общих направлений для развития не так и много.

«А сколько их всего, этих направлений?» – Я попыталась перейти к конкретным цифрам.

– Четыре, – Джехутинов назидательно показал мне число в пальцах. – Для упрощения мы связываем команду каждого бога с одной из стихий. Так фанто-шам проще осваивать требуемые таланты, а нам – удобнее формировать в их голове некий образ, к которому нужно стремиться для достижения своей цели.

Бог мудрости выдохнул и продолжил:

– Команда Бека Заевича, бесспорно, олицетворяет воду. Дети Тет – пылающий огонь. Воспитанники Хатхор – плодородную землю.

«А ваши дети?» – задалась вопросом я и тотчас же поняла, что ответ могла получить и сама, методом исключения.

– Воздух, – подтвердил мою догадку Джехутинов. – Те, кто абстрагируются от тела, уходя в работу с возвышенным и неосязаемым.

Термин «возвышенный» снова породил внутри меня укол сомнений насчет своей пригодности. Благо Тото Анатольевич довольно быстро закрыл паузу.

– Таким образом, запросы каждого из египетских богов сводятся к одной из стихий.

«То есть, – рассказ преподавателя вдруг собрался в моей голове в единую мозаику, – чтобы стать фантошем Гора, нужно пройти всех четверых богов „Восхода“?»

– Именно так, – Тот кивнул, довольный моей сообразительностью.

«Так вот почему Анка оставила команду Тетяны Себастьяновны и перешла к Беку Заевичу!» – осенило меня.

– Да, – Бог мудрости кивнул, отчего моя голова заелозила по подушке из стороны в сторону. – Наши воспитанники стараются развить в себе как можно больше способностей, чтобы приблизиться к идеалу, необходимому Гору. Для этого они, побывав достаточное количество времени в одной команде, пробуют перейти в другую. Если, конечно, их хозяин не стеснен малым количеством фантошей… Как я сейчас. Мои подопечные давно уже осели в компьютерном клубе, не имея пока возможности перейти к другим занятиям.

«А много было тех, кто собрал всех четверых?» – полюбопытствовала я.

На что тотчас же получила опечаленно-хлесткий ответ:

– Двое. И оба они ушли из «Восхода» во взрослую жизнь, пробыв в команде Гора крайне небольшой отрезок времени. Ничтожно малый для того, чтобы одолеть нашего врага. – В его голосе послышалась гордость наставника. – Зато оба после наших испытаний добились в жизни весьма высоких вершин. Один является ныне спонсором «Восхода», помогает поддерживать репутацию заведения и оснащать его всевозможным оборудованием.

Смотреть в потолок богу надоело, и я была крайне рада, когда тот перевернулся на бок, переводя взгляд на дверцу одежного шкафа. Поверхность ее была дополнена длинным навесным зеркалом, и теперь мне удавалось видеть голову и плечи себя лежащей.

Это выглядело так, будто безликий собеседник спустя долгое время наконец-то обрел лицо. Пусть даже и мое собственное, но не радоваться этому я не могла.

С минуту глаза расслабленно разглядывали в зеркале знакомые очертания.

«Можно я спрошу у вас еще одну вещь?» – Мой голос робко дрогнул: я снова засомневалась в уместности тревожащей ум темы.

– Какую? – Мягкая интонация не вызывала отчуждения.

И я, решившись, выпалила:

«Почему вы не хотели брать меня в команду?»

Брови Джехутинова поползли на лоб, я же, не дожидаясь ответа, добавила:

«Что плохого в девочках?»

Моя грудь расширилась от набранного воздуха, и Тот вздохнул. Не недовольно, не удрученно… Просто несколько устало и растерянно.

Тело плавно поднялось с постели и направилось к зеркалу, дабы остановиться в шаге от него.

Глаза устремились к отражению. Лицо бледными очертаниями выступало из ночного сумрака.

Пару секунд Тот изучающе разглядывал его, будто пытался найти в моем облике ответ на повисший вопрос.

А затем правая рука мягко скользнула по лицу и остановилась на левой скуле.

Мое тело стояло и гладило меня по щеке, а я только и могла, что растерянно смотреть на это в зеркало, не имея возможности даже моргнуть.

– Не задавайся вопросами, на которые тебе лучше не знать ответа, – прошелестел в тишине вкрадчивый голос.