Глаза мои все так же смотрели в черную бесконечность потолка. Вокруг был все тот же зал с четырьмя тронами, а меня, как и прежде, знобило.

В попытке понять, что именно изменилось, я даже не сразу пришла к самым очевидным выводам.

Мое тело перестало подчиняться командам мозга.

Сколько я ни пыталась пошевелить рукой или ногой – те продолжали безвольно лежать на жертвеннике, впитывая холод синего камня.

Видеть, слышать и ощущать – получалось. Действовать – нет.

Меня накрыло жуткое ощущение беспомощности и отрезанности от реальности. В собственном теле я почувствовала себя пленником, заключенным, запертым от внешнего мира, но при этом прекрасно знающим, что происходит снаружи.

Неужели каждый фантош вынужден испытывать это? Смотреть немым зрителем на то, как за него проживают его же жизнь?..

Или не немым?

Я собралась с духом и мысленно закричала. Громко. Пронзительно. Так, как только могла себе это представить.

Но ответа не последовало. Никто не слышал девочку, запертую внутри собственной черепной коробки.

Выходит, права голоса у меня все же не было. Факт этот немало опечалил, хотя и не слишком-то сильно удивил.

Тело мое тем временем зашевелилось. Поочередно согнуло каждую конечность, будто проверяя, как та работает, и неторопливо село на краю жертвенника.

– Ну что же, – произнесло оно. – Теперь ты – это мы.

Слышать речь Джехутинова в исполнении своего голоса было несколько странно. Даже жутко в какой-то мере. Я вроде бы слышала себя, и в то же время в произнесенных словах не было ни капли меня. Интонации, манера речи… Все от первого до последнего звука принадлежало Тото Анатольевичу.

– Я знаю, что ты сейчас слышишь меня, – вновь обратился ко мне собственный голос, – и наверняка задаешься вопросом, могу ли слышать тебя я.

Внутри у меня все замерло в ожидании следующей реплики.

– Да, могу, – подтвердил преподаватель. – Но только если ты заговоришь со мной определенным образом.

Каким?

Вопрос был крайне животрепещущим.

– Слова, которые захочешь озвучить, мысленно запаковывай в конверт с моим именем, – пояснил Тот, – и представляй, что отсылаешь их мне. Или, как вариант, можешь представлять, что набираешь сообщение в мессенджере. Произнеся мысль, нажимай кноп-ку «Отправить», и я незамедлительно их услышу.

«Почему так сложно?» – «отправила» я.

– Потому что человеческое сознание – это непрерывный поток мыслей. Ты не можешь не думать ни о чем, а я не хочу слышать все, о чем ты думаешь. Да и ты, уверен, не хочешь, чтобы я все слышал.

Я мысленно кивнула, в качестве эксперимента пробуя отправить и этот жест.

И судя по тому, что ответом мне стало холодное «быстро учишься», передавать образы движения здесь тоже было возможным.

Тело спрыгнуло с жертвенника, и я заметила еще одно немаловажное различие.

Усталость, образовавшаяся в ходе двухдневного недосыпа, бесследно пропала. Мой организм чувствовал себя бодрее, чем спортсмен после утренней пробежки.

Вопрос о том, почему это так, был озвучен незамедлительно.

– Потому что мои ресурсы энергии стократ выше твоих, – пожал плечами бог мудрости. – Иными словами, пока я в твоем теле, ему не нужны ни сон, ни еда, ни вода. И никаких других физических нужд оно тоже испытывать не будет – все процессы приостановятся. Грубо говоря, твое тело будет отдыхать, подпитываясь от небывало мощного источника.

Услышанное несказанно меня порадовало.

Что же, хотя бы вопрос о совместном посещении уборной отпадает. Уже хорошо.

Однако это, как оказалось, было не единственным смущающим моментом нашего сосуществования. И другой, не менее малоприятный, поспешно вырвался в действительность.

Потому как Тот решительным шагом направился к пакету с моей одеждой.

«Погодите, – запротестовало мое сознание, – вы ведь не собираетесь переодеваться?»

– А ты предпочтешь отправиться в школу в таком виде? – Джехутинов для наглядности потрепал рукой подол импровизированной юбки.

Я примолкла, оценивая бедственность ситуации.

– Если ты настаиваешь, можем пойти и так. – Тото Анатольевич пожал плечами. – Только, боюсь, тебя немного не поймут… И прохладно будет.

Мне не оставалось ничего, кроме как тяжко вздохнуть.

«Нет уж, снимайте эти тряпки».

Джехутинов кивнул, резким движением вываливая содержимое пакета на лазуритовую столешницу.

А потом свет в глазах резко пропал.

«Что это?» – забеспокоилась я, начиная уже бояться, что это черный потолок обрушился на нас и весь зал.

– Я просто закрыл глаза, – успокоил меня Тот, правой рукой нащупывая узел «топа» за шеей. – Или ты предпочтешь, чтобы я смотрел?

Ответ мой снова оказался отрицательным. Мне хватало и того, что ему доводилось невольно дотрагиваться до моей кожи, пока его-мои руки сменяли ритуальные хлопковые отрезы на обычную школьную форму.

Во всей последовательности я чувствовала, как Тот распутывает узлы тканей. Надевает белье. Колготы. Юбку с джемпером. Просовывает ноги в сапоги и со свистящим звуком «молнии» застегивает их.

На обуви, правда, глаза он открыл. Пальто, не влезшее в пакет и потому сиротливо сложенное у стенки, Тот тоже надевал, уже будучи зрячим.

Последним действием, заканчивающим экипировку, было взваливание на плечо рюкзака. Затем Джехутинов окинул себя проверяющим взглядом и, оставшись довольным результатом, спросил:

– Пойдем? – Ноги, не дожидаясь моего согласия, двинулись к выходу из зала. – Наши уже должны были вернуться. Но, думаю, у нас с тобой не сильно много времени, так что подниматься наверх не будем. Да и ты вряд ли захочешь вот так сразу идти к ним напоказ.

Снова кивок.

«А кто из них уже знает, что я стала вашим фантошем?»

– Все. – Джехутинов пожал плечами. – Меня не было с ними на битве этой ночью.

Паутина железных труб замелькала над головой. Нашей, черт дери, теперь головой.

Тело, одетое в теплое пальто, наконец-то отогрелось и перестало зябнуть. Нос вдыхал запах подвальной сырости, еще издалека улавливая вездесущий аромат хлора.

В целом все было не так уж и худо.

Ритуал я пережила. Оставалось пережить ближайшие сутки.