Утро началось с дождя. День продолжился им же.

Холодные капли падали с неба, обволакивая асфальт невероятным количеством луж. Милая глазу небесная синева оказалась поглощена серостью бесконечных туч. Затянувшаяся золотая осень подошла к концу, уступая место сезону слякоти и грязи.

Настроение было таким же: серым, мрачным и паршивым.

Геометрия, стоящая последним уроком, радовала мало. В кабинет я зашла одной из последних, по сложившейся традиции занимая первую парту у окна. По классике жанра – впритык сдвинутую с учительским столом.

Истинное место лузера.

На всех уроках мне приходилось сидеть под самым носом у учителей, не имея ни малейшего шанса достать шпаргалку или подглядеть решение у соседа. Впрочем, соседа у меня и не было. Делить со мной личное пространство никто из класса не пожелал.

Хлопнула дверь: в кабинет, гулко шлепая подошвами сменной обуви, вошла Владлена Иосифовна.

Математичка чинно прошествовала к своему столу, с долей небрежности бросила на его деревянную поверхность наш журнал и с особой злостью прихлопнула по кожаной обложке ладонью.

Класс напрягся, пытаясь понять, к чему ведет это громкое представление.

– Ну что, братцы-кролики, – голос учительницы не предвещал ничего хорошего, – расслабились вы знатно. Успеваемость на нуле, понимания никакого, – продолжала она, демонстративно загибая пальцы на свободной руке. – Понять не могу, вы сюда учиться пришли или штаны просиживать?

Одноклассники пристыженно притихли.

– Вы оценки свои-то видели? – Математичка перелистнула несколько страниц журнала и принялась выборочно оглашать список. – Баранова – три, два… Ерофеев – два, два, три… Карнова – кол, два!

С галерки послышалась тихонькая серия насмешек, мол, так тебе и надо.

Я горестно вздохнула. Обе оценки я умудрилась схлопотать в последнюю неделю. События в подвалах «Восхода» сильно выбили меня из колеи, заставив уйти в себя и абстрагироваться от реальности. От учебы – в том числе. Мозг будто бы забился в самый дальний угол черепушки и ни в какую не соглашался работать. Темы, разъясняемые на уроках, проплывали мимо моих ушей, к их перевариванию ум даже не притрагивался. Тетради пестрели описками и помарками: я не могла сосредоточиться даже на том, чтобы без ошибок написать пару слов.

– Вы – десятый класс! – неслась тем временем далее Владлена. – Уже не средняя школа, в которой держат всех дурачков. И раз вы приняли решение остаться здесь после девятого, так извольте учиться! У нас гимназия, а не богадельня. И с такими оценками никто вас здесь держать не будет!

Журнал снова с хлопком полетел на стол.

– Вот что, хорошие мои… – Голос математички стал тише, но буря только начиналась. – Я обсудила с директором вашу ситуацию, и в целом она со мной согласилась. Точнее, согласилась с мерами, которые я предложила.

Класс замер в ожидании расшифровки, что же это за меры такие. И учительница поспешила незамедлительно нам их сообщить.

– Послезавтра будет проведен контрольный срез. Посмотрим, что вы усвоили из пройденного и осталось ли в ваших головах хоть что-то с предыдущих лет обучения, – обрадовала математичка. – Всего за этот срез вы получите три оценки. И исправлять их я вам не позволю. То есть на вашу четвертную оценку они повлияют наипрямейшим образом.

Владлена Иосифовна окинула сидящих сверлящим взглядом.

– Поясню. Это значит, что те, кто схлопочет на моем срезе двойки и колы, в четверти получат их же.

По аудитории прошла волна перешептываний.

– Ну и что с того, – небрежно бросил мальчишеский голос.

Сказавший тут же был наказан за свои слова.

– «Ну и что с того?» – повторила учительница. – А то, что в уставе нашей гимназии ясно написано: мы не имеем права держать в старших классах тех, у кого в табеле хоть одна двойка. Даже по самому незначительному предмету. Не говоря уже о моей дисциплине.

Перешептывания вмиг стихли.

– Поэтому с теми, кто напишет срез плохо, мы незамедлительно распрощаемся, – продолжила «радовать» учительница. – И никакие слезные «я все исправлю» не спасут вас от отчисления. Не справитесь с задачами – пойдете в техникум.

Я уронила лицо на руки, осознавая всю безысходность своего положения. Геометрия и так не была моим коньком, но в последнее время дела с ней стали совсем плохи. Как, впрочем, и со всей учебой в целом. Месяц в роли изгоя и без того пошатнул мою прежнюю успеваемость, а неделя после знакомства с человеком-птицей и вовсе свела ее к нулю.

Если вспомнить что-то из программы прошлых лет у меня еще был шанс, то наверстать упущенное за текущую четверть – никакого.

Фортуна не просто от меня отвернулась. Она села на ближайший реактивный истребитель и умчалась на нем настолько далеко, насколько это было возможно.

Отчисления не избежать.

И это я осознавала слишком ясно.

* * *

Стоило звонку с урока прозвенеть в тоскливой тиши кабинета, как рядом со мной тотчас материализовалась Нюша Панченко.

– Все чересчур удачно складывается! – улыбнулась она, приближаясь к моей парте.

– О чем ты? – Я недоумевающе воззрилась на гостью, в то время как руки ускоренно сметали со стола в рюкзак письменные принадлежности.

Но Нюша для начала выдержала эффектную пау-зу, тем самым заставив меня невольно заелозить на стуле. Затем она плавно опустилась на соседнее место, сложила на столешнице руки в замочек и только после этого принялась говорить:

– О том, что тебе выпадает редкий случай выйти победителем вне зависимости от расклада событий.

Яснее от ее слов не стало.

– Не понимаю… – покачала головой я.

– Я о контрольной. – Одноклассница кашлянула. – Если ты напишешь ее хорошо – то кара Владлены Иосифовны тебя не коснется. Будешь умницей, в общем! А если напишешь плохо… то тоже останешься в выигрыше. И даже в большем. Ведь тогда ты покинешь нашу школу и сможешь снова зажить нормальной жизнью!

Последняя фраза врезалась в меня словно звонкая пощечина.

– Конечно, факт отчисления несколько подпортит общую картину… – Панченко продолжала бить меня словами, словно плетью. – В лицей или гимназию тебя после такого вряд ли возьмут. Только если в обычную школу… Но зато какой это легкий способ решить все здешние проблемы! И надо-то всего лишь завалить геометрию…

Язык мой присох к нёбу, неспособный выдать в ответ ни слова.

– Считай, никаких усилий прикладывать не придется, – продолжала щебетать Нюша. – Даже наоборот: расслабишься немного, отдохнешь от суеты… А дальше – новый класс, новые друзья… Жизнь с чистого листа, в общем! Разве не здорово?

Я кисло улыбнулась, еле сдерживаясь, чтобы не разрыдаться прямо при свидетелях.

– Счастливая ты, – вздохнула Нюша. – Ты ведь единственная, кому подлянка нашей карги может сыграть на руку. Завидую даже немного…

Одноклассница поднялась со стула, опрятно стряхивая невидимую пыль со своей юбки.

– В общем, решай, – подвела черту она. – И не подумай, что я тебя уговариваю завалить контрольную из каких-то злых побуждений… Ни я, ни тем более Бочкарёва плохого тебе не пожелаем. Просто это действительно волшебная возможность выйти из твоей ситуации.

С этими словами Панченко меня и покинула, предварительно одарив еще одной, самой ласковой из всех сегодняшних, улыбкой.

Я хмуро смотрела ей вслед, наблюдая, с какой непринужденностью та выпархивает из кабинета.

От визита Нюши априори не следовало ожидать ничего хорошего, но я и подумать не могла, что разговор с ней оставит в моей душе настолько неприятный осадок.

Опустошение. Вот что добавилось к моему отвратительному состоянию после минувшей беседы.

Владлена Иосифовна поторапливала задержавшихся покинуть кабинет, спешно наматывая на шею серый суконный шарф. Не желая препятствовать ее сборам, я медленно поплелась в коридор.

Точнее, в ближайшую уборную. Благо после шестого урока она была не слишком востребованным местом. Одиночество – вот что мне требовалось сейчас.

Мне казалось, в этот раз я не разревусь. Однако стоило ногам перешагнуть через порог дамской комнаты, как соленые ручьи сами собой хлынули из глаз.

Я стояла над раковиной, для успокоения включив воду, и тихо рыдала. Струя из крана била на полную мощь, периодически обдавая меня ледяными каплями. Вот только никакого отрезвляющего эффекта они не производили.

Написание среза заведомо было обречено на провал.

С таким душевным раздраем подготовиться к контрольной я не смогу. Не говоря уже о том, чтобы написать ее. Особенно теперь, когда знаю, что Панчен-ко и Бочкарёва ждут моего отчисления сильнее, чем собственного выпускного.

И хотя Нюша расписывала все прелести исключения в самых что ни на есть радужных красках, вылетать из школы мне было нельзя. Слишком дорогой ценой обходилось такое решение проблемы.

Мне самой, может, и правда было бы проще сдаться обстоятельствам и плыть по течению. Но существовал еще один фактор.

Мама.

Что станет с ней, когда она узнает о моем отчислении? Как она воспримет эту новость?

Обычно страх вызывало неведение, но в моем же случае ужас нагоняла именно предельная ясность. Реакция мамы была слишком хорошо мне известна. Она попросту сорвется с места и запустит необратимый процесс возвращения в родной город. Наплюет на карьерный рост и примется паковать чемоданы.

Сомневаться в мамином выборе не приходилось. Особенно после недавнего разговора. Наслаждаться хорошей жизнью в одиночестве было не в ее правилах. Мои печали заботили ее не меньше, чем свои собственные. А может, даже и больше, учитывая то, что возвращение в наше захолустье стало бы моментальным убийцей всех ее радостей.

Я знала, что, если мы переедем обратно, в депрессию впадет уже мама. Будет приходить с работы домой и до самой ночи погружаться в подработку. Станет уставать, растеряет амбиции и, скорее всего, уже навсегда поставит крест на своем движении вверх.

Поэтому я старалась не давать ей поводов для беспокойства: прятала колы, двойки или свои проблемы. Но если меня выгонят из школы, это станет самым показательным звоночком о том, что мои дела здесь не задались. Если я не справлюсь со своими задачами, мама попросту откажется от новой жизни и вернется домой. Быстро и решительно.

А позволить ей это я не могла.

Не имела права разрушить ее жизнь, да еще и таким вот бесстыдным образом.

Зеркало над раковиной отразило заплаканные глаза в растекшихся разводах туши. Заляпанное чужими пальцами и брызгами воды стекло добавляло картине особую ноту уныния.

До судьбоносного среза оставалось меньше двух суток. А я стояла, лила слезы и даже не предпринимала попыток исправить ситуацию.

Если ее, конечно, вообще можно было исправить.

Я горько вздохнула, ловя себя на мысли, что готова и душу дьяволу продать, лишь бы спастись от отчисления.

Подумав о последнем, я вдруг встрепенулась.

Минуточку.

Знакомого дьявола у меня нет.

Но ведь есть древний бог мудрости… Он ведь, по идее, способен вселиться в мое тело и написать этот проклятый срез за меня.

Может… есть какой-то шанс попросить его о подмоге?

Мне нужна его помощь. Ему – моя. Все просто, да?.. Надо всего лишь договориться о том, чтобы выручить друг друга?

Я рассеянно посмотрела в зеркало, словно искала там ответ на свой вопрос.

Или лучше не надо? Плата, которая потребуется с меня, будет нешуточно велика. И вряд ли пройдет для моей жизни без последствий. Но и исключение из гимназии для меня не пройдет бесследно. А тем более для мамы. И ее карьеры. И благополучия нашей семьи в целом.

От напряжения, царящего в голове, я даже перестала на время дышать.

Стоит ли оно того?

Перед глазами встала рука матери, размашисто подписывающая заявление об увольнении, и я тотчас получила свой ответ: стоит.