Хотя меня часто просили опубликовать эту замечательную историю, я неизменно и решительно отказывался это делать: отчасти по личным причинам, а отчасти из уважения к чувствам родственников тех, кого она касалось. Но после долгих размышлений я пришел к выводу, что мои первоначальные возражения более не имеют силы. Главные действующие лица мертвы. Да и сам я уже в преклонном возрасте и вскоре вынужден буду заплатить долг природе, взимаемый со всего живого.

Хотя с момента той страшной трагедии прошло так много времени, я даже сейчас не могу думать о ней без содрогания. История жизни каждого мужчины и каждой женщины, вероятно, в той или иной степени является трагедией – но ничто из того, о чем я когда-либо слышал, не может сравниться со всеми кошмарными обстоятельствами рассматриваемого случая. Совершенно определенно, я бы никогда не взялся за перо и бумагу, если б не чувство долга. Из прессы тех лет можно почерпнуть кое-какие сведения, но – порядком искаженные; хотя в то время я не считал нужным что-то опровергать, теперь, думаю, настал момент, когда я, единственный из ныне живущих, кто всецело знаком с фактами, должен открыть миру правду. В противном случае ложь станет историей, и потомки примут ее как истину. Есть и еще одна причина осмелиться нарушить многолетнее молчание. Думаю, в интересах науки этот случай должен быть освещен. Я не всегда придерживался этой точки зрения, но, когда человек сгибается под тяжестью прожитых лет и вдыхает запах своей могилы, все представления меняются, и взгляды в старости – уже не те, что прежде. Из этого правила могут быть исключения, но я полагаю, их исчезающе мало. Сделав эти предварительные замечания, я приступаю к своему рассказу.

В конце августа 1857 года я был шафером на свадьбе моего друга Джека Редкара. Это был незабываемый год, ибо наша власть над великолепной Индийской империей едва не пошатнулась из-за мятежа, грозившего распространиться на всю Индию. В начале 1856 года я вернулся домой из Индии после трехлетнего перерыва. Я поступил молодым врачом на службу в королевские войска, но здоровье меня подвело, и я был вынужден оставить свою должность. Год спустя мой друг Редкар, работавший в Индии инженером-строителем, вернулся в Англию, поскольку его отец недавно умер и оставил ему скромное состояние. Джек был старше меня на год, но я и без того всегда считал его своим начальником во всех отношениях. Мы вместе учились в государственной школе и оба поступили в Оксфорд – хотя и не вместе, потому как он заканчивал последний курс, когда я был на первом.

Невзирая на крутой и ветреный нрав, Джек обладал блестящим умом, и все, что приходило ему в голову, обретало идеальную реализацию. Я же, напротив, хоть и слыл усидчивым и дотошным учеником, все равно испытывал трудности в постижении наук, да и человеком слыл невзрачным, излишне педантичным. Наша дружба на первых порах напоминала, я бы сказал, покровительство Джека надо мною, но так продолжалось недолго: со временем наша связь стала куда менее формальной. Я ему очень понравился, не знаю почему; но это было взаимно, и, когда он получил назначение в Индию, я решил последовать его примеру, и благодаря упорному труду и тому, что у меня был друг при дворе, мне удалось получить назначение на службу. Джек вскоре женился на Мод Вейн Тремлетт, самой милой женщине на свете, и брак вдохнул в него новые силы. Боюсь, если я попытаюсь описать Мод, кто-то сочтет, что я приукрашиваю, но мне она так или иначе казалась совершенством физической красоты. Сам Джек был исключительно интересным парнем: мускулистым, рослым, привлекательным. На момент свадьбы ему было тридцать или около того, в то время как Мод шел двадцать пятый год. Существовало всеобщее мнение, что более гармоничную пару найти не так-то просто. У Джека был властный характер, но при этом он был добрым и нежным по натуре человеком и отличался мужественностью.

Может показаться, что я чересчур обеляю Джека, но могу честно заявить: во времена, описываемые мной, он слыл человеком поистине былинного типа – сущим олицетворением чести. Мало кто из тех, кто действительно знал его, не доверил бы ему репутацию, финансы и даже жизнь. Возможно, это слишком громкие слова, но я клянусь, что они правдивы; и мне тем более хочется подчеркнуть это, что дальнейшая жизнь Джека представляла собой такой разительный контраст, каковой не только глубоко интересен, но и экстраординарен – пусть даже и с психологической точки зрения.

Свадьба прошла великолепно. Джек имел сто друзей, наперебой старавшихся отметить это событие подобающим образом. Его невесту обожали все домашние. Отец и мать, сестры и братья боготворили ее. У Мод были очень хорошие связи: отец занимал высокий пост, а мать происходила из известной йоркширской семьи Кингскотов. Историки, думаю, помнят еще, что полковник Кингскот занимал видное место как роялист во время лихого правления Карла I.

Никто из тех, кто присутствовал в то прекрасное августовское утро 1857 года, когда Джек Редкар сочетался узами брака с прекрасной Мод Тремлетт, никогда бы не поверил, что мрачные и трагические обстоятельства настигнут пару так быстро.

В тот же день молодожены отбыли на континент, и во время их медового месяца я получил несколько «сочных» писем от Джека: даже со словом этот чертяка управлялся на диво славно, и читать его было неизменно интересно. Особенностью этой переписки было еще и то, что он безудержно – я бы даже сказал, витиевато – восхвалял свою жену. Чтобы проиллюстрировать, что я имею в виду, вот отрывок из одного его послания:

«…Жаль, что я не владею достаточно красноречивым языком, чтобы говорить о моей дорогой Мод так, как о ней следует говорить. У нее совершенно ангельская натура! Может быть, и правда, что еще не рождался человек без недостатков, но, хоть убей, я не способен обнаружить ни одного в своей милой жене. Конечно, старина, ты скажешь: „Погоди, это всего лишь медовый месяц“, – но, честное слово, дело не в этом. Я лишь в малой степени отдаю должное дорогой женщине, связавшей свою судьбу с моей. Иногда спрашиваю себя: чем я таким отличился, что сделал, что боги благословили меня ею? Ибо я не заслуживаю такого счастья… и все же – о, знал бы ты, как я сейчас счастлив! Надолго ли это? Да, уверен, на всю оставшуюся жизнь! Мод всегда будет для меня такой, как сейчас: безупречной женщиной, обладающей всеми достоинствами, что делают из людей ангелов; лишенной и слабостей, и пороков, слишком часто портящих безупречную женскую природу. Я надеюсь, старина, что если ты когда-либо женишься, то твоя избранница будет хотя бы вполовину так же хороша, как моя Мод!»

Скажи мне такое кто-то другой – и я бы имел все основания оскорбиться. Но я знал Джека, а он был парень не из тех, кто попусту треплет языком. Он обладал довольно-таки практичным складом ума; Джек не был склонен сентиментальничать, да и в наблюдательности ему нельзя было отказать. Поэтому, даже с поправкой на романтичное настроение медового месяца, я был готов безоговорочно согласиться с утверждением моего друга о достоинствах его жены. На самом деле я и сам знал Мод как очаровательнейшую леди, наделенную уймой качеств, придающих женской натуре очарование. Но я бы пошел еще дальше и заявил, что миссис Редкар была одной – неповторимой! – на добрые десять тысяч встречных. В то время я не сомневался, что молодожены прекрасно подходят друг другу, и мне казалось весьма вероятным, что будущее, ждущее эту пару, вряд ли будет омрачено какими-либо типичными для большинства невзгодами. Я считал Джека человеком с такими высокими моральными качествами, что счастье его спутницы видел делом поистине состоявшимся. Я представлял себе, как они ведут идеальную, поэтическую жизнь – жизнь, свободную от всех вульгарных мелочей, что портят кровь стольким людям; жизнь, ставшую благословением как для них самих, так и для всех, с кем им приходится иметь дело.

Когда мистер и миссис Редкар начинали свое турне, они предполагали, что пробудут в Англии всего пять-шесть недель, но по ряду причин им пришлось продлить путешествие, и так получилось, что меня не было дома, когда они вернулись незадолго до Рождества того же года, когда поженились. Мои личные дела привели меня в Америку. Дело в том, что умер родственник, оставивший мне небольшую собственность в этой стране. В результате почти три года я в Англии отсутствовал.

В течение первого года Джек Редкар слал мне письма с завидной регулярностью. Я был должным образом извещен о рождении сына, наследника. Событие, казалось, увенчало совместное счастье Джека и Мод, но три месяца спустя пришла первая печальная весточка. Ребенок умер, и любящие родители были опустошены. Мой бедный друг писал:

«Мод совершенно подавлена, но я говорю ей, что мы были слишком счастливы и этот удар был нанесен, чтобы напомнить нам о том, что человеческое существование должно быть разнообразным, чтобы мы могли более полно оценить высшую радость рая, каковую, как говорит нам церковь, способны обрести за свои прижизненные усилия. Все эти слова, конечно, хороши… но потеря сына и меня сокрушила. Тем не менее Мод осталась со мной, и она такая замечательная женщина, что я должен чувствовать себя более чем счастливым».

Больше писем от самого Джека я не получал, но супруга иногда подменяла его. Ее послания состояли из кратких сводок и описаний мимолетных английских курьезов – и, что довольно странно, она ни разу не упомянула о своем муже, хотя писала в легком, жизнерадостном тоне. Это заставило меня задуматься, и, отвечая Мод, я не преминул расспросить ее о Джеке. Я продолжал получать от нее письма, хотя и с большими перерывами, вплоть до месяца моего отъезда из Америки два года спустя.

Я приехал в Лондон зимой, и то была поистине ужасная зима. Лондон – город, чьи ночи темны, как нигде более! Повсюду меня встречали мрак и туман. Все вокруг выглядели несчастными и подавленными. Те бедняки, что могли наскрести горстку пенсов, толпились в трактирах и пивных, стремясь к теплу и свету. На улицах можно было увидеть зрелища, которые заставляли усомниться в том, что современная цивилизация – неоспоримое благо. Умирающие от голода мужчины, женщины и дети, промокшие до нитки от пропитанного сажей тумана, бродили по городу в тщетной надежде найти пищу и кров; состоятельные люди равнодушно проходили мимо них, слишком занятые, наглухо и преступно поглощенные собственными интересами. Таким ли обращать внимание на изгоев большого города!

Сразу же по прибытии я написал короткую записку Джеку Редкару, сообщив ему свой адрес и добавив, что воспользуюсь первой же возможностью навестить его. Мне не терпелось еще раз ощутить сердечное, честное пожатие его руки. Неделю спустя, когда я собирался на встречу в Сити, мне передали записку. Узнав почерк миссис Редкар, я вскрыл конверт и вот что прочел:

«Ради бога, приезжай ко мне немедленно. У меня разбито сердце, я схожу с ума. Ты – единственный друг на свете, к кому, как я чувствую, можно обратиться. Приди же скорее, во имя человеколюбия! М. Р.»

Я был совершенно ошеломлен, когда прочитал эти короткие строки, полные тайны, тоски и безнадежности. Что все это значило? Гром среди ясного неба, иначе не скажешь! Я мог лишь смутно догадываться о проблеме миссис Редкар – но решил не цепляться за эти догадки. Отложив все, даже первоочередные встречи, я свистнул кэб и велел кучеру ехать в Хэмпстед, где находилась резиденция Редкаров.

Дом обособленно стоял на участке площадью около двух акров, и я мог представить, что в ясную летнюю погоду это был маленький райский уголок. Но сейчас, в зимней мгле, его словно окутал тяжелый покров печали и страданий. Уродливая старуха, открывшая дверь на мой стук, провела меня в изысканно обставленную гостиную. Она произвела на меня впечатление угрюмого, лживого существа, и я был в недоумении, как такая женщина могла найти работу у моих друзей – столь ярких и счастливых людей. Когда я вручил старухе визитную карточку, чтобы передать миссис Редкар, она бесцеремонно перевернула ее, внимательно изучила текст и устремила на меня холодные, затуманенные серые глаза, так что я был вынужден безапелляционно заявить:

– Не будете ли вы так добры немедленно отправиться к своей госпоже и доложить о моем приезде?

– У меня нет госпожи, – прорычала она. – Только господин.

Я не знал, что и думать. Старуха, последний раз взглянув на меня, вышла.

Я прождал четверть часа, затем дверь резко распахнулась, и передо мной предстала миссис Редкар – но не та умная, милая, лучезарная женщина прежних лет! На ее лице лежала тяжкая печать преждевременного старения. Ее глаза были красными от слез, а выражение лица – испуганным и затравленным. Я был так поражен, что на мгновение замер как вкопанный. Когда миссис Редкар схватила меня за руку и пожала ее, у меня перехватило дыхание.

– Слава богу, ты пришел! – сказала она. – На тебя – моя последняя надежда…

Затем, полностью охваченная эмоциями, она разразилась истерическими рыданиями и закрыла лицо носовым платком.

Мое изумление было все еще так велико, что я был не в состоянии что-то предпринять. Но, конечно, оторопь вскоре сошла, и я вновь обрел самообладание.

– Что случилось? – задал я первый пришедший на ум, вполне естественный с учетом всех обстоятельств вопрос.

– Сам дьявол взялся за нас, – произнесла Мод и всхлипнула.

Ответ дела не прояснил, и я даже заподозрил, что она повредилась в уме. Будто угадав мои мысли, Мод отняла платок от лица, жестом пригласила сесть и буквально рухнула рядом на софу.

– Это ужасная история, – изрекла она хрипло и глухо, – и я надеюсь на тебя, взываю к тебе и молю о помощи.

– Сделаю все, что в моих силах, – поклялся я. – Расскажи, что тебя тревожит. Где Джек пропадает?

– Наверное, где-то с ней, – процедила Мод сквозь зубы и, скрутив носовой платочек в узел, принялась водить им взад и вперед по руке с избытком отчаянной, нервной энергии. Ага, вот оно что! Джек свернул с пути чести и позволил другой женщине очаровать себя, пренебрегая той, что прежде ему казалась всех милее. Хотя ее красота теперь была немного омрачена горем, Мод все еще оставалась одной на десять тысяч – и, будь у нее желание, сложила бы к своим ногам целую армию достойных мужей. – Надеюсь, ты поможешь мне! – продолжила она.

– Кто эта женщина? Ох, Джек – гулящий дьявол…

– Не вини его сильно: он слегка не в себе. Эта ламия поработила его! Она похожа на какое-то чудовище из античного мифа… она точно обладает нечестивой силой, дающей ей власть над телами и душами мужчин!

– Превеликий Боже! Ужасно! – невольно вырвалось у меня, ибо я был ошеломлен этим открытием. Возможно ли, чтобы мой друг, снискавший благосклонное отношение людей всех мастей и состояний, упал со своего пьедестала и погряз в грязи греховности и измены?

– Да, ужасно, – подтвердила Мод. – Но, говорю тебе, дело пахнет серой. Эта женщина – с ней что-то не так! Она – какое-то сверхъестественное отродье… и я сочувствую моему бедному Джеку от всего сердца!

– Где он сейчас? – осведомился я.

– В Париже, вместе с ней.

– И как долго это продолжается?

– Все началось через несколько недель после нашей свадьбы.

– Боже правый! Серьезно?

– Не удивляйся. Через три недели после свадьбы мы с Джеком гостили в Висбадене. Однажды вечером, спускаясь на ужин, мы встретили женщину. Я вздрогнула от страха, когда взглянула на нее: у этой женщины были самые необычные глаза, какие я видела у людей. Я в ужасе прижалась к Джеку и заметила, что он повернулся и посмотрел на нее… и она тоже повернулась и посмотрела на него. «Вот это женщина», – пробормотал он, будто сам не свой… даже тон его голоса словно изменился. Затем он рассмеялся и, обняв меня за талию, сказал: «Не стоит тебе бояться ее, милая». Я призналась ему, что и перед коброй не оторопела бы так сильно. Джек согласился, мол, вид у незнакомки странный, и глаза у нее – как у какой-нибудь из сестер Медузы горгоны: в камень не превращают, конечно, но все еще производят тяжкое впечатление. На протяжении всего ужина лицо той женщины мерещилось мне: сильное, с резкими чертами, почти мужское; в каждой черточке – отпечаток низкой, жестокой и вероломной натуры. Тонкие губы, узкие ноздри, скошенный подбородок никогда не ассоциировались с чем-то мягким, нежным или женственным. Но именно ее глаза были самой примечательной чертой: они, казалось, оказывали какое-то магическое воздействие. Они маслянисто поблескивали, и в них будто горел тот зловещий огонь, что присущ самым ядовитым и злобным змеям. На следующий день я убедила Джека скорее покинуть Висбаден: можешь себе представить мой испуг! В ту пору любая моя прихоть была для Джека как закон, так что в тот же день мы были на пути в Хомбург, и, только когда Висбаден остался далеко позади, я снова смогла вздохнуть свободно. Итак, мы пробыли в Хомбурге две недели, и инцидент в Висбадене уже вылетел у меня из головы, но однажды утром, когда мы с Джеком возвращались с курорта Спрингс, мы столкнулись лицом к лицу с той самой женщиной с масляным взором. Я чуть не упала в обморок, а она улыбнулась хитрой, жестокой улыбкой, слегка наклонила голову в знак того, что узнала меня, и прошла дальше. Я посмотрела на своего мужа. Мне показалось, что он необычно бледен, и я была удивлена, увидев, как он повернулся и посмотрел ей вслед. И женщина тоже повернулась и посмотрела на нас! Мы оба не произнесли ни слова, но чуть позже я заметила Джеку, что встреча – странная, если не сказать иначе… «О, вовсе нет, – рассмеялся он, – ты же знаешь, что в это время года люди переезжают с места на место, причем – по одним и тем же расхожим маршрутам». Да, так оно и было – и все же я не могла отделаться от ощущения, что женщина с масляным взором умышленно последовала за нами в Хомбург. Я могла бы поделиться опасениями с Джеком, но боялась показаться пугливой и суеверной. В конце концов, мы встретились с ней всего раз и ни словом не обмолвились! Какой же интерес в таком случае дама могла испытывать к нам, совершенно незнакомым ей людям? Но, если взглянуть на последующие события, мое предположение подтвердилось. Она наметила Джека в качестве своей жертвы в тот момент, когда мы, к несчастью, столкнулись на лестнице в Висбаде. Говорю тебе, она – вампирша… просто не могу подобрать иного слова!

На этом этапе своего повествования Мод снова не удержалась от слез, и я попытался утешить ее, но она быстро овладела собой и продолжила рассказ:

– Несколько дней спустя мы с мужем шли в толпе по набережной, где играл оркестр, и встретили одну мою знакомую – соседку по тем краям, где живут мои родители. Завязался разговор, и Джек в какой-то момент извинился и пошел купить спичек в киоск. Сказал, что будет у фонтана через десять минут, и попросил меня в случае чего подождать там. Мы с моей подругой шли и болтали о своем, а потом распрощались: ее ждала встреча. Я сразу же поспешила к фонтану, но Джека там не было. Я подождала немного, но он так и не явился. Можешь представить острые когти тех кошек, что заскребли у меня на душе. Прождав без малого час, я решила, что по каким-то причинам Джек вернулся домой, поэтому поспешила в наши съемные апартаменты неподалеку. Его не оказалось и там! В полубессознательном состоянии я выбежала обратно на променад. Там было почти пусто, потому что оркестр уже ушел. Когда я бросилась на поиски, не зная, куда идти, и едва ли сознавая, что делаю, меня привлек смех – знакомый мне смех, смех Джека… и, пройдя чуть дальше, я обнаружила его на скамейке под липой – в компании женщины с масляным взором! «О, моя дорогая Мод! – воскликнул он. – Где же ты была? Я повсюду искал тебя». Огромный комок подступил к моему горлу. Я поняла: Джек лжет мне. Не помню, как ответила ему, как повела себя тогда, – но, сдается мне, он тогда представил меня этой женщине. Фамилию я не запомнила, а звали ее Аннет. Уж это-то отпечаталось в памяти… и с тех пор это имя не дает мне покоя!

– Как она отреагировала на тебя? – полюбопытствовал я. – Знаешь, по первой реакции о человеке можно сказать многое…

– О, она была предельно мила. Протянула мне свою белоснежную руку. Я запомнила, что на пальцах красовались бриллиантовые кольца, нанизанные прямо поверх сетчатой перчатки. Я, думаю, пожала эту руку… а потом вздрогнула и услышала, как она сказала звонким голосом, вполне согласующимся с ее наружностью: «Будь я вашим мужем, я бы вас высекла. Знаете, такая красавица, как вы, не должна оставаться без присмотра в таком месте, как это». Видимо, Аннет это показалось забавным, потому что она рассмеялась, а затем похлопала меня веером по плечу. Но с того момента я возненавидела ее – да еще и такой ненавистью, на которую не считала себя способной. Мы продолжали сидеть там, не знаю, как долго… Мне показалось, что прошло очень много времени, но я не уверена. Потом мы отправились к набережной. Там было почти пусто, остались только две или три пары. Ярко светила луна, ночной ветерок приятно шелестел в кронах деревьев, но я не могла оценить всей красы ночи. Мне было не по себе, и впервые в жизни я чувствовала себя безнадежно несчастной. Аннет проводила нас почти до самой двери. Когда настал момент расставания, она снова протянула мне руку, но я лишь холодно поклонилась и отшатнулась, увидев, что ее маслянистые глаза устремлены на меня. «Да, да! – сказала она своим роковым звонким голоском. – Получше следите за своим мужем, дорогая моя. А вы, сэр, не позволяйте вашей прекрасной леди снова уйти от вас, иначе горя не миновать». Эти слова были как соль на рану, как укус осы – меня охватило почти непреодолимое желание опрокинуть эту гадину на тротуар и топтать ее жуткое лицо… и я бы, наверное, так и поступила, если бы не ужас, внушаемый мне этой женщиной. Бросив на меня еще один взгляд василиска, она удалилась, и я почувствовала облегчение; однако, добравшись до своей комнаты, я зарыдала как ребенок. Джек заключил меня в объятия, поцеловал и утешил, и вся моя любовь к нему воспылала с прежней силой. Когда я лежала, положив голову ему на грудь, то снова чувствовала себя в высшей степени счастливой… На следующий день, обдумав все, я пришла к заключению, что мои впечатления абсурдны, а страхи – беспочвенны. Я повела себя глупо, взревновав Джека к этой незнакомке, да и вела себя в высшей степени грубо. Поэтому решила быть более любезной и вежливой с Аннет, когда снова с ней встречусь. Но, как ни странно, мы так и не встретились, хотя пробыли в Хомбурге еще целых две недели. Но теперь я знаю, что мой муж видел ее несколько раз. Конечно, если бы не все последующие события, можно было бы сказать, что в ту памятную ночь я стала жертвой сильной истерии. Мужчины так охотно обвиняют женщин в истерии – но мы просто более чувствительны и видим глубже. Мое отвращение к Аннет с той самой минуты, как я увидела ее, и поспешные выводы о ней – проявление не истеричности, а того особого чувства, что присуще только женщинам. У него, у чувства этого, нет даже имени, и для мужчин оно – беспросветные потемки, запертая на потерянный ключ темная комната.

Миссис Редкар снова прервала свой рассказ, потому что эмоции взяли над ней верх. Я счел целесообразным подождать. Ее рассказ вызвал у меня огромный интерес, и я стремился не упустить ни одного связующего звена, поскольку с психологической точки зрения это был крайне интригующий случай.

– Конечно, раз уж я начала эту историю, то должна довести ее до конца, – продолжала Мод. – Как уже говорила, в Хомбурге я больше не видела Аннет, а когда мы уехали, ко мне вернулось доверие к Джеку, и моя любовь к нему стала сильнее, чем когда-либо, если это вообще возможно. Счастье возвратилось. Я думала, что очернила наш союз с Джеком одним лишь предположением, что он может мне изменить, и старалась всеми путями, что только открыты женщине, доказать ему свою преданность. Мы продолжали путешествовать еще некоторое время и наконец вернулись домой, и вскоре у меня родился ребенок. Тогда мне показалось, что Бог действительно слишком добр ко мне. У меня было все в мире, чего только может желать человек. Ребенок-ангел, храбрый и красивый муж, богатые мать и отец, множество друзей. Я была безмерно счастлива. Я благодарила своего Создателя за все это каждый час своей жизни. Но вдруг среди роз раздалось шипение змеи… Однажды к нашей двери подъехал экипаж, и гостья попросила слуг представить ее нам. Я поспешила вниз, чтобы выяснить, кто явился… ох, конечно же, это была проклятая Аннет! «Дорогая моя, – восторженно воскликнула она, чеканя каждое слово, – я так рада снова вас видеть! Находясь в Лондоне, я не смогла устоять перед искушением возобновить наше знакомство». Голос ее был так же звонок, как прежде, а ужасный взор умастился еще сильнее. Я даже не нашла в себе сил спросить, откуда у нее наш адрес, но не подала Аннет руки и всем видом дала понять, что не считаю ее желанной гостьей. Но ее это ничуть не задело. Она весело и легкомысленно щебетала со мной о чем-то. Что ж, чего греха таить, и я попала под ее чары – настолько, что, когда она попросила показать ей моего ребенка, машинально позвонила в колокольчик и так же машинально велела слуге впустить няню и дитя к нам. Аннет взяла моего сына на руки и принялась кружиться с ним по комнате в танце, но тот вдруг завопил от ужаса. Никогда не слышала в голосе младенца такого взрослого отчаяния! Я, конечно же, тут же рванулась вперед – но звонкий голосок пропел: «Не глупите, мамочка, с вашим сыночком полный порядок. Взгляните-ка, какой он теперь спокойный». Аннет держала его на расстоянии вытянутой руки и смотрела на него глазами василиска, а мой сын молчал. Потом она обняла его, приласкала и поцеловала, и все это время мне казалось, что мой мозг полыхает огнем… но я не могла ни заговорить, ни пошевелить рукой, чтобы спасти драгоценного малыша. Наконец Аннет вернула его няньке – я тут же знаком велела ей увести ребенка – и продолжила болтовню как ни в чем не бывало. Хотя тогда мне это не показалось странным, потому что я была слишком сбита с толку, она ни разу не спросила о Джеке – и много позже я задумалась над этим. Его тогда не было дома, в тот день рано утром он укатил в город по делам. В конце концов, к моему огромному облегчению, Аннет ушла. Она ничего не сказала о том, что наведается еще раз, не дала адреса и не просила меня навестить ее. Даже если бы она это сделала, я бы не стала. Я была только рада, что она уехала, и горячо надеялась, что больше никогда ее не увижу. Как только Аннет ушла, я бросилась наверх, потому что малыш отчаянно кричал. Я нашла его на руках у няньки: та делала все возможное, чтобы успокоить ребенка. Но он отказывался успокаиваться, и я взяла его на руки и приложила к груди, а он все еще бился, вырывался и кричал, и мне показалось, что его детские глазки выпучились от ужаса. С этого момента милое маленькое создание начало болеть… Мой сынок постепенно чах и истощался, а через несколько недель лежал, будто красивая восковая кукла, в маленьком гробу, среди цветов – бездвижный, холодный… неживой.

Тут я невольно перекрестился, и Мод взглянула на меня понимающе.

– Когда Джек пришел домой в день визита Аннет, ты сказала ему о ней? – спросил я.

– Конечно же! Он нисколько не удивился, лишь бросил: «Надеюсь, ты нормально ее встретила». Я благоразумно не стала упоминать, что даже не предложила гостье выпить чаю. По мере того как наш малыш угасал день ото дня, Джек, казалось, менялся; нагрянувшая смерть ребенка потрясла его. В тот период он никогда не был особенно жесток ко мне, но его характер изменился. Джек стал угрюмым, молчаливым, даже замкнутым и проводил целые дни вдали от меня. Когда я мягко пожурила его за это, он ответил, что все внимание сосредотачивает на работе. Так продолжалось до тех пор, пока мне под ноги не ударила еще одна молния. Как-то раз Джек, вернувшись домой, привел Аннет. Сказал, что пригласил ее провести с нами несколько дней… Когда я попыталась возразить, он впервые за всю нашу супружескую жизнь разозлился на меня. Я сразу замолчала, потому что его влияние на меня все еще было велико, и подумала, что попробую преодолеть свое предубеждение по отношению к Аннет. В любом случае, как жена Джека, я решила быть гостеприимной и достойно отыграть роль хозяйки. Но вскоре я обнаружила, что никому до меня дела нет. Аннет управляла Джеком – и мной – и нашим домашним хозяйством в придачу… Ты вправе спросить: почему же я не взяла волю в кулак и не изгнала эту нахалку из дома без оглядки на достоинство и хороший тон? Повторюсь: я была совершенно бессильна хоть как-то ей противостоять. Поистине дьявольские чары окутали меня, и я сдалась на милость победительницы. Визит Аннет длился несколько недель… Наши испытанные и верные слуги уехали. Приходили и другие, но их пребывание было недолгим, и в конце концов осталась только старуха, встретившая тебя.

– Не самая приятная особа, – заметил я.

– Так и есть, но такая прислуга – лучше, чем никакой вовсе!.. Снова и снова я пыталась решиться пойти к друзьям, обратиться к ним с мольбой, рассказать им все и попросить защитить меня; но моя воля ослабевала, и я молча терпела и мучилась. Муж пренебрегал мной; казалось, он находил удовольствие только в обществе Аннет. О, как я горевала – и все же не выходило у меня вырваться из порочного круга такой жизни! Голос Аннет, звонкий и въедливый, будил во мне звериный ужас, пронзал каждый нерв и каждую клеточку моего тела… а Джек был как воск в ее руках. По отношению ко мне он стал просто жесток: снова и снова повторял, что я порчу ему жизнь. Аннет была отталкивающей, коварной и жестокой женщиной – но он, казалось, был с ней счастливее, чем со мной…

«И такое бывает», – с горечью подумал я, но вслух ничего, конечно же, не сказал.

– Как-то утром, после беспокойной ночи, я встала, чувствуя себя страшно больной – и как будто почти обезумевшей. Движимая этим порывом отчаяния, я бросилась в гостиную, где находились мой муж и Аннет, и закричала ей прямо в лицо: «Ты, гадюка – неужели не видишь, что убиваешь меня? Зачем ты здесь? Зачем тебе все эти безумные уловки? Просто знай: тебе здесь никто не рад! Убирайся». Истратив на это обвинение все данные мне в тот день силы, я рухнула на колени и заплакала. И звонкий голосок запел надо мной – полный притворного удивления и чувства оскорбленной невинности: «Что ж, честное слово, миссис Редкар, это необычный способ обращения с гостьей вашего мужа! Я-то думала, что меня здесь хорошо принимают… но, раз я так страшно заблуждалась, – сейчас же оставлю вас». Я посмотрела на Аннет сквозь пелену слез. Я встретилась взглядом с ее маслянистыми глазами, но только на мгновение – и снова почувствовала себя беспомощной. А Джек стоял, опустив голову… как мне показалось, в позе стыда и унижения… но потом он бросился на меня и стал кричать, что я не должна устраивать таких некрасивых сцен, что в доме он – хозяин… Его тяжелая рука, сжатая в кулак, обрушилась на мою голову, и я лишилась чувств. Пришла в себя я уже в постели; надо мной склонилась та уродливая карга. Прошло некоторое время, прежде чем я смогла осознать, что произошло. Потом я спросила старуху, где Джек, и она угрюмо пробурчала: «Ушел. Вместе с той леди». Честное слово, услышав это, я лишилась чувств еще раз. Мой обморок перешел в тяжелую болезнь… позже, обретя связность мысли, я поняла, что зависла ненадолго на грани жизни и смерти. Меня лечил врач, и старуха как могла покрывала мои нужды, но ее суровость, и сухость, и болезненный акцент на том, что она все еще считает Джека более важным человеком в доме, даже в его отсутствие, привели меня к мысли, – может, и несправедливой! – что служанка тоже как-то связана с Аннет.

– Неужели никто из твоих родственников и знакомых не всполошился, Мод?

– Естественно, я была озадачена, но позже узнала, что многие искали со мной встречи. Им всем сообщили, что я нахожусь за границей с мужем: мол, его внезапно вызвали в связи с какими-то профессиональными делами. И теперь я знаю, что все письма, приходившие на мое имя, сразу же пересылались ему, и он отвечал на все, что требовали ответа. Когда я окрепла, то решила держать язык за зубами и не рассказывать никому о том, что пережила и как настрадалась. Я все еще любила своего мужа и смотрела на него как на жертву, требующую жалости и спасения от дьявольских козней демоницы. Когда я услышала о твоем приезде в Англию, то почувствовала, что ты – единственный человек на всем белом свете, к кому я могу обратиться, не боясь за свою жизнь. Уж ты-то точно способен понять меня: ты всю жизнь старался избегать скандалов… Прошу, помоги мне! Спаси Джека, он ведь твой друг. Верни ему рассудок, верни его обратно в мои объятия – о, они будут широко раскрыты для него…

Я терпеливо выслушал историю бедной Мод и поначалу был склонен воспринимать ее как весьма заурядную летопись человеческих слабостей. Джек Редкар попал под влияние прохиндейки – и не смог ничего ей противопоставить. Такие казусы не были редкостью в стародавние времена – да и впредь, думаю, случаться не перестанут. Есть такие женщины, что способны вскружить мужчине голову по щелчку пальца, то правда – но стоит выказать им неподатливость и обратиться строго, как они тут же теряют весь шарм, прячут взгляд и ударяются в краску. Как бы то ни было, ради моего старого друга и его бедной страдающей женушки я был готов на все, чтобы привести заблудшего мужа в чувство.

Я сказал об этом миссис Редкар. Пообещал ей, что все исправлю, если смогу, и буду сражаться за нее не на жизнь, а на смерть. Она чуть не бросилась к моим ногам в знак благодарности. Но когда я предложил ознакомить ее семью с фактами, Мод стала страстно умолять меня не делать этого. Ее единственной заботой было спасение мужа. Я настоял хотя бы на том, чтобы отослать слугу-старуху, запереть дом, а саму Мод на время поселить в гостинице, в номере, где мы развернем своеобразный «штаб по спасению Джека Редкара».

Поначалу Мод возражала, но в конце концов поддалась моим уговорам.

Затем я пошел к пожилой женщине. Она была немкой из Швейцарии, ее звали Греберт. Я велел ей собрать вещи и немедленно убираться. Она рассмеялась мне в лицо и велела не лезть куда не следует. Тогда я достал из кармана часы на цепочке и заявил:

– Даю вам полчаса. Если к этому времени вы не покинете дом, я вызову полицию, и вас выставят вон. Любые ваши претензии к миссис Редкар, хозяйке этого имущества, будут рассмотрены немедленно!

Старуха с презрением бросила:

– Кто ты такой, голубчик, чтоб мной командовать? Меня в этот дом определил не ты, а господин Редкар. Он – мой работодатель, и только он меня отсюда и спровадит!..

Я ясно дал ей понять, что настроен решительно и не потерплю таких глупостей:

– Мистер Редкар сбежал с позором из этого дома, бросив законную жену! Раз так, то госпожа Мод – единственная полноправная властительница этого дома, и я действую от ее имени. Сходите-ка да справьтесь об этом сами!

Мои доводы возобладали, и после недолгих препирательств карга пришла к выводу, что береженого бог бережет. Она согласилась убраться при условии, что мы заплатим ей двадцать фунтов. Я отсчитал необходимую сумму сразу, не торгуясь, но даже при моей сговорчивости убралась старуха только через три часа. Мод к тому времени уже собрала все, что ей требовалось, и, убедившись, что дом надежно заперт, я нанял кэб и отвез бедную маленькую леди в тихий отель в Вест-Энде, недалеко от моего дома, чтобы иметь возможность приглядывать за ней.

Конечно, это было только начало выполнения задачи, которую я перед собой поставил, а именно – вернуть заблудшего мужа, если это возможно, супруге и напомнить ему о таких важных добродетелях, как супружние честь и достоинство. Я наивно полагал, что это будет сравнительно легко, и даже не подозревал о мрачных приключениях, уготованных судьбой в дальнейшем.

Три недели спустя я прибыл в Париж и направился в «Отель де л'Юнивер», где, как выяснила миссис Редкар через своих банкиров, остановился ее муж. К моему огорчению, я обнаружил, что там его уже нет. В качестве адреса для получения корреспонденции на имя Редкара в конторской книге отеля был указан испанский городок Потес. Ничего не оставалось, кроме как отправиться в долгое, унылое путешествие в погоне за беглецами: не признавать же на самом старте поражение!

Необходимо пояснить, что Потес – это небольшой городок в Астурийских Пиренеях, скрытно примостившийся в тени Пикос-де-Эуропа[20]. Что меня поразило больше всего, так это то, что беглецы оказались в таком месте да в такое время года. Всюду лежал густой снег, стоял лютый мороз. По какой причине они решили скрыться именно здесь? На разгадку этой тайны в скорейшем времени я не смел и надеяться.

В Потесе имелась только одна маленькая гостиница – в ней-то и остановились Аннет и Редкар. Моим первым побуждением было не сообщать им о своем присутствии, а какое-то время понаблюдать за парочкой; но я отбросил эту мысль сразу. Я не был детективом и не собирался играть в оного; да и в маленьком городе прибытие любого иностранца в негостеприимную зиму – едва ли скрываемое событие. В общем, я без всякой конспирации направился в единственную гостиницу, снял номер и спросил, где проживает некто Редкар со спутницей. Мне указали на скромный номер, где я застал его в одиночестве. Мое неожиданное появление напугало Джека; едва поняв, кто я такой, он выругался и потребовал объяснить, что мне нужно.

Он так сильно изменился, что в толпе мне действительно было бы трудно его узнать. На осунувшемся лице проступило озабоченное, нервное выражение; взгляд обрел больную нервозность, стал «бегать». В волосах друга я заметил раннюю седину. Ужаснувшись всем этим переменам, я принялся вразумлять его на словах. Я напомнил ему о нашей стародавней дружбе и нарисовал душераздирающую картину страданий его дорогой преданной Мод.

Сначала Джек казался невозмутимым, но потом заинтересовался, а когда я упомянул о его жене – вдруг стал плакать навзрыд. Потом неожиданно крепко схватил меня за руку и сказал:

– Тише! Аннет не должна этого знать, не должна слышать. Говорю тебе, Питер, она – вурдалак. Она пьет мою кровь! Опутала меня могущественными чарами – и я совершенно бессилен перед ней. Забери меня отсюда… отведи к моей милой Мод!

Несколько мгновений я смотрел на друга по-врачебному придирчиво: его манеры и странные высказывания выдавали помешанного. Я решил поймать его на слове и, если получится, избавить от влияния злой обольстительницы, играючи уведшей его из семьи.

– Джек, – сказал я, – мы отправимся без промедления. Я узнаю, есть ли здесь карета и почтовые лошади, чтобы мы могли доехать до ближайшей железнодорожной станции.

Он вяло согласился, и я поднялся с намерением навести справки у персонала отеля, но одновременно с этим дверь открылась – и появилась Аннет.

До этого момента я думал, что Мод, описывая ее, прибегала к метафорам, ибо вряд ли был готов к тому, что описание не только не было преувеличением, но и соответствовало действительности от начала и до конца!

Аннет была чуть выше среднего роста, с хорошо развитой фигурой, но ее лицо сходу показалось мне абсолютно отталкивающим. В нем не было ни единой черты красоты, ни следа женственности. Оно было грубым, неотесанным, жестоким, с тонкими губами, очень плотно сжатыми. Позже, когда Аннет смеялась или улыбалась, я заметил ее зубы – совершенно уродливые, мелкие и угловатые, едва ли не треугольные, как у акул. Но глаза… глаза этой женщины были самыми прекрасными из всех, что я когда-либо видел у человека. Мод была права, когда говорила о ее взоре как о масляном: он буквально лучился странным сальным блеском. Глаза Аннет были способны на такое удивительное выражение, что я почувствовал, как и сам подпадаю под ее особое очарование. Я достаточно честен и откровенен, чтобы сказать: будь на то ее воля, она могла бы заманить меня к гибели, как заманила моего бедного друга. Но я был вооружен, потому что был предупрежден заранее. Более того, как выяснилось, моя воля оказалась гораздо сильней, чем у Джека. Как бы то ни было, я собрался с духом, чтобы победить и сокрушить эту змею в человеческом обличье, ибо чувствовал, что Аннет – именно такая: холодная и безжалостная.

Прежде чем я успел заговорить, раздался ее мелодичный голос:

– Кто этот джентльмен, Джек? Он твой друг?

– Да, да, – выдохнул Джек словно бы в полубреду.

Аннет поклонилась, улыбнулась, обнажив все свои зубы, и протянула мне изящную руку. Кожа ее была чистой, прозрачной, длинные гибкие пальцы унизаны бриллиантами.

Я выпрямился, как это бывает, когда требуется отчаянное усилие, и, отказавшись от протянутой руки, сказал:

– Госпожа Аннет, лицемерие и обман бесполезны. Я врач, меня зовут Питер Хаслар, и мы с мистером Редкаром – друзья с юности. Я пришел сюда, чтобы избавить его от вашего пагубного влияния и вернуть к убитой горем жене. В этом и заключается моя миссия. Надеюсь, я ясно дал вам это понять?

Она не выказала ни малейшего признака беспокойства, но снова улыбнулась мне и грациозно поклонилась, храня совершеннейшее самообладание. Говоря мягким, ласковым тоном, столь разительно контрастировавшим с ее внешностью, Аннет сказала:

– Очень приятно познакомиться, сэр. Досадно видеть, что, как и большинство ваших земляков, вы склонны позволять себе чересчур многое. Сама я испанка по происхождению, но космополитка – по натуре и, поверьте, не имею никакого предубеждения против вашего отечества; но мне еще предстоит узнать, сэр, имеете ли вы какое-либо право навязываться в распорядители дорогому мистеру Редкару.

Ее английский был безупречен, хоть легкий иностранный акцент и прослеживался. В голосе не слышалось ни гнева, ни вызова. Аннет говорила мягко, спокойно и убедительно.

– Я не претендую на роль распорядителя, госпожа; я его искренне озабоченный друг, – ответил я. – И, думаю, мне нет нужды напоминать вам, что у него есть обязательства перед законной женой.

Во время этого короткого разговора Джек неподвижно сидел на краю дивана, подперев подбородок руками, и, по-видимому, был поглощен какими-то противоречивыми мыслями. Но Аннет повернулась к нему и, все еще улыбаясь, сказала:

– Я думаю, мистер Редкар вполне способен ответить за себя сам. Встань же, Джек, и выскажи свои мысли как мужчина. – Хотя тон ее оставался елейным, просьба звучала как безапелляционный приказ. Я сразу все понял, видя, как Джек, поднявшись, пристально посмотрел на нее. Блестящие глаза Аннет буквально приковывали его к ней. Он повернулся ко мне резко и воскликнул с такой яростью в голосе, что я оторопел:

– Да, Аннет права! Я сам себе хозяин. Какого дьявола ты преследуешь меня, подхалим и шавка? Возвращайся к Мод и передай ей, что я ее ненавижу. Уходи, избавь меня от своего присутствия – иначе, богом клянусь, ты пожалеешь!

Аннет, продолжая улыбаться и сохранять самообладание, добавила:

– Вы слышали, что сказал ваш друг, доктор. Нужно ли мне говорить, что если вы джентльмен, то будете уважать его желания?

Я больше не мог сдерживаться. Ее спокойные, вызывающие, ледяные манеры сводили меня с ума, а звонкий голос, казалось, задевал мои самые чувствительные нервы, обличая дьявольскую природу этого существа, – столь неуместный, неподобающий ее жестокому и первобытному лицу! Я встал между Аннет и Джеком и, твердо встретив ее странный взгляд, горячо изрек:

– Покиньте эту комнату. Вы позорите свой пол, позорите само имя женщины. Уходите – и оставьте меня с моим другом, бессовестно вами одураченным!

Она все еще улыбалась и была по-прежнему неподвижна, и вдруг я почувствовал, как в меня вцепились железной хваткой и со страшной силой отшвырнули в угол комнаты, где, весь скорчившись, я несколько мгновений пролежал, огорошенный. Опомнившись, я увидел, как эта ужасная дама все еще улыбается и машет своей длинной белой, украшенной драгоценностями рукой перед лицом разъяренного Джека, будто гипнотизируя его; на моих глазах он опустился на диван, подавленный и усмиренный. Затем, обращаясь ко мне, Аннет сказала:

– Ох и любопытным же способом Джек демонстрирует ваши дружеские отношения… Могу заблуждаться – но, возможно, как врач вы поймете, что ваше присутствие оказывает раздражающее воздействие на мистера Редкара. Если позволите, я бы посоветовала вам как можно скорее удалиться и более не тревожить его.

– Чертовка! – закричал я на нее. – Ты околдовала его и заставила забыть о чести – и о том, чем он обязан единственной любящей его женщине! Но погоди, я все равно одержу над тобой победу…

Она просто поклонилась и улыбнулась, не удостоив меня ответом. Джек схватился за ее протянутую руку, и они вышли из комнаты. Аннет была элегантно одета; ее волосы цвета воронова крыла были очаровательно уложены при помощи волнистых белых лент. Имелось что-то царственное в ее осанке, грациозность отмечала каждое ее движение… И все же эта женщина отвращала меня и внушала чувство неизбывного ужаса, да такого сильного, что становилось стыдно за собственное малодушие.

Я попытался вскочить и броситься за ними, но мое тело, казалось, превратилось в сплошной комок боли, а левая рука безвольно повисла, будучи сломана ниже локтя. Звонка в комнате не было, и я, прихрамывая, отправился на поиски помощи. Я с трудом пробирался по мрачному коридору гостиницы и, услышав мужской голос, говорящий по-испански, постучал в дверь. Мне открыл хозяин. Я обратился к нему, но он покачал головой и дал мне понять, что не говорит по-английски. К сожалению, сам я испанского не знал. Хозяин вдруг отстраненно улыбнулся, словно в голову ему пришла хорошая идея, и, пригласив меня в комнату, жестом предложил присесть, а сам поспешил прочь. Примерно через пять минут он вернулся в сопровождении Аннет: ее он, как я понял почти сразу, привел как переводчицу. Я был почти готов броситься на нее и задушить на месте! Она была невозмутима, спокойна и по-прежнему улыбалась. Поговорив с мужчиной по-испански, она затем объяснила мне, что сказала, будто я только что поскользнулся на натертом полу и, упав на стул, сломал руку.

– Я попросила его вызвать доктора из деревни, если понадобится, – произнесла Аннет и с притворной жалостью покачала головой. После, не дожидаясь моего ответа, она грациозно выплыла из комнаты. На самом деле я не мог ничего ей ответить, ощущая, как задыхаюсь от еле сдерживаемого гнева!

Домовладелец отвел меня в спальню, где я лег на кровать, чувствуя себя униженным, больным и раздавленным. Полчаса спустя ко мне ввели странного вида старика с длинными волосами, собранными в косицы, и вскоре я понял, что это местный врач. Он не говорил по-английски, но я объяснил свою травму жестами, и доктор ушел, вернувшись через некоторое время с необходимыми бинтами и шинами. С рукой на перевязи я провел мучительную ночь. Физическая боль была велика, но душевная – и того сильнее. Меня не покидала мысль, что я потерпел поражение и что эта коварная женщина оказалась мне не по зубам. Я не испытывал обиды на Джека: он ведь всего-навсего помешался! Часы напролет я лежал, обдумывая всевозможные планы, как бы попытаться избавить его от дьявольского влияния Аннет. И хотя я ничего не мог придумать, твердо решил: пока я жив – приложу все усилия, чтобы спасти моего старого друга и, если возможно, вернуть его Мод.

В целом это был весьма примечательный случай. Естественно, назрел вопрос: почему такой высокоодаренный и умный человек, как Джек Редкар, бросил свою очаровательную, преданную и красивую жену, предпочтя ее едва ли привлекательной авантюристке? Можно было выдвинуть бесчисленное множество разумных теорий для объяснения его поведения – но ни одна из них не казалась мне правильной. Истинный ответ заключается в том, что Аннет не входила в число Божьих созданий. Для обыденного понимания ей вполне хватило бы характеристики женщины с низкой моралью, несимпатичной прохвостки… но даже эта характеристика оказалась бы льстивой. Проще говоря, она была чудовищем в человеческом облике. Говоря так, я не имею в виду, что ее тело было деформировано или отмечено явным уродством. Нет, просто в ее человеческую натуру проникло нечто дьявольское; и я мог бы пойти еще дальше и сказать: Аннет была скорее животным, чем человеком. Хотя, как бы ее ни описывали, несомненно, она являлась аномалией, загадкой природы.

Утро, последовавшее за нападением на меня, застало меня разбитым и хворающим. Ночь мучительных болей и душевных страданий сказалась даже на моем обычно крепком здоровье. Я угодил в редкостно неудачный переплет – иностранец в богом забытом краю; мое незнание здешнего языка лишь усугубляло невыгодное положение.

Вскоре пришел домовладелец и привел свою жену, и они вдвоем заботились о моих нуждах и делали все, что могли, для моего комфорта. Но они были невежественными, некультурными людьми, всего на один шаг отошедшими от крестьянства, и я понял, что от них мало проку. Ближайшим крупным городом к этой альпийской деревне был Сантандер, но до него – почти сто миль пути. Каждый, кто бывал в Испании, знает, что сто миль даже по железной дороге – значительное расстояние; но между Сантандером и Потесом ни шпал, ни рельс пока еще не проложили. Старый ветхий дилижанс курсировал между городками каждый день летом и дважды в неделю – зимой, и на дорогу уходило целых четырнадцать часов. Даже исправная карета, запряженная парой крепких лошадей, не покрыла бы нужное расстояние менее чем за восемь часов, так как дорога местами была немногим лучше, чем большак для мулов, да и в целом – пользовалась дурной славой. Я знал, что в Сантандере есть британский консул, и надеялся, что, если мне удастся с ним связаться, он сможет оказать какую-нибудь помощь. Тем временем я должен был придумать план, как удержать Аннет в узде и спасти моего друга. Но в таком парализованном состоянии я мало что мог сделать.

Когда я лежал в постели и прокручивал все это в голове, дверь тихонько отворилась, и в комнату скользнула Аннет; «скользнула» лучше всего описывает ее движение, потому что, казалось, она даже не переставляет ноги. Сев прямо на кровать и обдав меня неожиданным жаром тела, эта бестия сжала мои пальцы в своих.

– Вам сегодня утром досталось, – мягко сказала она. – Это прискорбно – но винить вы можете только себя. «Ты не спеши совать свой нос в чужую жизнь, в чужой обоз» – вас разве этому не учили? Мои дела – это мои дела. Дела мистера Редкара – его дела. Ваши – соответственно, ваши… и здесь пересечения недопустимы. Мы с Джеком прибыли сюда в поисках тишины и покоя, ради безмятежности этих уединенных мест. К несчастью, тут же объявились вы. Ну зачем вам, скажите, все сводить к трагедии?..

Голос Аннет был так же звонок, как всегда. Ее отличал тот же спокойный, полный самообладания вид, но в масляном взоре глаз вспыхнул какой-то особенный огонек, и мне пришлось отвернуться. Я убежден: если бы не напряжение всей силы воли, я готов был заползти этой дьяволице на коленки и замурлыкать, точно котенок. Сей факт я без колебаний констатирую – ибо он, как никакой другой пример, иллюстрирует, до чего мощным влиянием на мужчин располагала эта женщина. Естественно, во мне бушевали стыд и ярость, но я осознавал, что не могу сражаться с Аннет открыто. В какой-то степени я должен был против нее использовать ее же оружие. Она была хитра, коварна, безжалостна – и сила василиска, которой она обладала, не только давала ей огромную фору, но и делала безумно опасным противником. В любом случае, принимая во внимание все обстоятельства и мое увечное состояние, я понял, что самая выигрышная стратегия в моем случае исключает всякую спешку. Поэтому я попытался урезонить Аннет и указал на то, что Редкар совершил подлость, бросив свою жену, безмерно и искренне преданную ему Мод.

На этом этапе моих рассуждений Аннет перебила меня – и впервые в ее голосе прозвучало что-то похожее на страсть. Он стал жестким и даже хрипловатым.

– Его жена, – бросила она с презрительной усмешкой, – конченая дура, манекен из мяса. Едва только увидев ее, я поняла, что хочу ее уничтожить. Она из того типа женщин, что делают мир постылым… низводят мужчин до жалкого, животного уровня. Она меня с первого взгляда возненавидела… и точно так же я сама возненавидела ее. Она бы раздавила меня, если бы могла, но смелости этой тряпке не хватило – и потому это я раздавила ее.

Столь откровенные цинизм и черствость возмутили меня. Я резко сел в кровати.

– Уходи! Ты еще более гнусная и бессердечная негодяйка, чем я думал. Ты совершенно недостойна называться женщиной – и, если будешь докучать мне и дальше, я забуду, что у тебя женское лицо, и проучу тебя!

Аннет заговорила снова. От страсти не осталось и следа. Она улыбнулась той порочной, коварной улыбкой, которая и делала ее такой опасной, и ее голос вновь зазвучал мелодично и миролюбиво:

– Ах, какой же ты вспыльчивый и страшный. Ну-ну, поберегись: в твоем состоянии любой гнев, скажем так, не на руку. Насилие порождает насилие… джентльмен, которого ты так страстно называешь другом, минувшей ночью предоставил наглядное доказательство того, что он отличает белое от черного и может постоять за себя. Я под его защитой – и нет сомнений, что он спасет меня, если ты вдруг потеряешь голову…

– Ради бога, оставь меня! – воскликнул я, несказанно измученный ее лицемерием и порочностью.

– О, конечно, как тебе будет угодно, – ответила Аннет, поднимаясь со своего места. – Но я тут подумала, что могу быть тебе полезна. Зряшное дело – пытаться повлиять на мистера Редкара, абсолютно зряшное. Его судьба отныне переплетена с моей, и нет в мире человека, способного нас разлучить. Запомни-ка это – и вернись туда, откуда явился! Я могу устроить так, что тебя с комфортом переправят в Сантандер, и там ты сможешь сесть на корабль до дома. Оставаясь здесь, ты понапрасну теряешь время и силы, необходимые для выздоровления.

– И все же я останусь, – отчеканил я сквозь плотно сжатые зубы. – И более того, Аннет, этот захудалый край я покину только вместе с моим дорогим другом Джеком.

Она рассмеялась и погладила меня по голове; так мать могла бы приласкать ребенка.

– Посмотрим, мой дорогой, посмотрим, – вкрадчиво произнесла она. – Уже завтра тебе станет лучше. Прощай! – С такими словами Аннет выскользнула из комнаты так же воздушно, как и проникла сюда.

Какое-то время я был раздражен почти до безумия, но, поразмыслив, понял: против такого чудовища сила и впрямь бесполезна. Мне требовалась хитрость – и разум мой рыскал беспомощно в поисках таковой.

Весь тот день я был вынужден пролежать в постели, мучаясь от болей в перевязанной руке. Пришлось снова послать за врачом, чтобы он помог вправить перелом. После этого мне стало несколько легче, а доза хлорала отправила меня в многочасовой сон. Пробудившись, я подозвал хозяина, и он принес мне еду и фонарь, предоставлявший какое-никакое освещение. В соответствии с моей просьбой он приготовил большой кувшин лимонада, чтобы я мог пить ночью: меня мучил жар, в горле то и дело пересыхало. Едва хозяин вышел из комнаты, как заглянула Аннет и осведомилась, не может ли что-нибудь для меня сделать. Я заверил ее, что хозяин уже принес все необходимое и в случае чего обо мне позаботится. Тогда она пожелала мне добрых снов и ушла. Понимая, что в моем состоянии требуется отдохновение, я отвернулся к стене и крепко сомкнул глаза, уповая на остаточное действие данного мне сельским врачом хлорала.

Не знаю, как долго я лежал без сна, но внезапно, словно в тумане, увидел странную картину. Комната, выделенная мне, была продолговатой и скудно обставленной. В дальнем ее конце, напротив кровати, располагалась дверь. Над дверным проемом висела выцветшая занавеска из зеленого бархата; при слабом свете фонаря я увидел, как белая рука медленно отодвинула эту завесь в сторону. Вошла Аннет: ее длинные волосы ниспадали на спину, и на ней была ночная рубашка из невесомой облегающей ткани, ничуть не скрывавшая тело. Не издав ни звука, она легко подошла к кровати и два-три раза провела рукой по моему лицу. Я попытался пошевелиться, издать хоть какой-нибудь звук, но не смог – и все же то, что я описываю, было не сном, а реальностью. Слегка наклонившись надо мной, Аннет вылила из крошечного флакончика, сжатого в пальцах, несколько капель слегка соленой, обжигающей жидкости прямо мне в рот. В тот же момент на глаза мне опустилась густая, тяжелая пелена; все смерклось…

Я проснулся через несколько часов. Зимнее солнце ярко освещало комнату. Я ощущал странную вялость. Горело и жгло горло. Я пощупал свой пульс и обнаружил, что он отбивает всего пятьдесят восемь ударов в минуту. Затем вспомнил случившееся прошлой ночью. Не будь этих скверных ощущений, я расценил бы все как дурной сон; с ними же я ничуть не сомневался, что Аннет попотчевала меня какой-то медленно действующей отравой. Мои медицинские познания позволили поставить диагноз, и я был убежден: задействован ядовитый препарат, призванный истощить мои и без того подорванные силы. В зависимости от крепости здоровья достаточно будет той или иной дозы, чтобы остановить сердце насовсем. Я чувствовал себя таким ослабшим и вялым, что не было ни желания, ни сил пробудиться; и когда хозяин принес мне поесть, я не обратил на него внимания. Мне было известно, что такие вялость и безразличие очень характерны для ряда растительных ядов, но не мог определить, чем именно Аннет вознамерилась меня убить.

Весь тот день я пролежал в дремотном состоянии. Временами мой разум прояснялся, и я мог думать и рассуждать здраво; но случались и периоды тьмы, отмеченные, без сомнения, глубоким сном на грани обморока.

Когда наступила ночь, я почувствовал себя немного лучше и обнаружил, что сердце заработало исправнее. Оно стало биться ровнее, пульс составлял шестьдесят два удара. Теперь у меня не было сомнений, что, если Аннет намеревалась медленно умертвить меня, ночью она явится снова. Собравшись с силами, я вознамерился хранить бдительность. Днем я всласть напился молока, считая его противоядием, и когда хозяин навестил меня в тот вечер в последний раз, то дал ему понять, что мне нужен большой кувшин. Хозяин держал собственных коров в хлеву на склоне горы, недалеко от его дома, и смог выполнить мою просьбу. Я сделал большой глоток горячего молока, чудесным образом восстановившего мои силы, и принялся ждать развития событий. Мои часы встали без заряда, так что я не знал, сколько времени. Так или иначе, мне предстояло утомительное бодрствование: я лежал в одиночестве, борясь с желанием уснуть и симптомами болезни.

Вскоре я увидел, как белая рука снова приподняла занавеску – и вошла Аннет, одетая так же, как и прошлой ночью. Когда она оказалась в пределах моей досягаемости, я вскочил на кровати и схватил ее за запястье.

– Что тебе здесь нужно? – сердито спросил я. – Ты что, собираешься меня убить?

Невозмутимость Аннет выводила из себя. Она не вздрогнула, не вскрикнула и не выказала ни малейшего признака удивления – только заметила, раздвинув тонкие губы в улыбке:

– Ты, очевидно, сегодня излишне беспокоен и возбужден, и вряд ли с твоей стороны можно ждать адекватной реакции на мой интерес…

– Интерес, еще бы! – желчно бросил я и, отпустив ее запястье, откинулся на кровать.

– Да, ты нехорошо со мной обошелся. Ты – незваный гость. И все же, поскольку ты тут чужой среди чужих и не говоришь на языке этой страны, я была бы тебе вполне полезна. Я пришла посмотреть, есть ли у тебя все необходимое на ночь…

– Я знаю, что и прошлой ночью ты приходила! – воскликнул я в сильном гневе, потому что, осознавая подлость и порочность Аннет, никак не мог сдержаться.

– Конечно, – холодно согласилась она. – И я нашла тебя спокойно дремлющим, потому и оставила…

– После того как влила яд мне в глотку, – парировал я.

Аннет звонко рассмеялась: казалось, мои слова ее очень позабавили.

– Ну-ну, – сказала она, – совершенно очевидно, сэр, что вы не в том состоянии, чтобы оставаться одному. У вас явно расшатаны нервы, и вы – либо жертва дурного сна, либо в плену странного наваждения. Но ладно, ладно, я вас прощаю – ибо в данный момент вы не несете ответственности за свой язык…

Говоря это, она провела своей мягкой белой рукой по моему лбу. В ее прикосновении было что-то волшебное, и мне показалось, что воля в момент покинула меня. Накатило восхитительное чувство мечтательной истомы. Я посмотрел на Аннет и увидел, как меняют цвет ее странные глаза. Они словно озарились изнутри лиловым светом – и это колдовское преображение заворожило меня настолько, что я не мог отвернуться от нее. Я был всецело покорен ее воле! Все в комнате померкло, и я, переполняясь чувством экстаза, не видел ничего, кроме этих чудесных глаз, светящихся лиловым светом. Кажется, все это время Аннет водила рукой по моему лбу, дышала мне в лицо… В какой-то момент наши губы встретились, а потом она сползла чуть ниже – и я почувствовал ее горячее дыхание у себя на шее.

Возможно, кто-то скажет, что все это мне приснилось. Я не верю, что это был сон. Я твердо и искренне уверен, что каждое написанное мной слово – правда.

Спустя несколько часов мой затуманенный разум начал проясняться и воспринимать мирские вещи. Комнату заливало утреннее солнце; я почувствовал, что надо мной кто-то стоит, и вскоре узнал старого врача. Тот пришел проверить, не сместились ли шины и бинты. Я почувствовал необычайную слабость и обнаружил, что мой пульс очень медленный и слабый. Вернулось жжение в горле, и появилось странное, совершенно неописуемое ощущение сбоку на шее. Старый доктор, должно быть, заметил, что я страшно слаб. Он наведался к хозяину и вскоре вернулся с коньяком. Отпив немного, я почувствовал себя получше.

После ухода врача я лежал и пытался придать определенную форму смутным и ужасным мыслям, преследовавшим меня и наполнявшим душу стылым ужасом. У меня не осталось никаких сомнений в монструозной природе Аннет – но теперь добавилось знание, что у нее какие-то планы на мою жизнь. Тот факт, что она уже дважды давала мне яд, был бесспорным, но я не решался поверить, что она виновна еще и в том чудовищном преступлении, о коем твердили мне ощущения.

Наконец, не в силах больше выносить сумятицу в мозгу, я вскочил с постели, бросился к зеркалу и осмотрел шею. Я буквально отшатнулся и упал ничком на кровать, потрясенный ужасным открытием. Однако оно вернуло мне жизнь и энергию. Я принял твердое решение во что бы то ни стало спасти Джека, хотя и ясно осознавал, насколько бессилен справиться с противницей в одиночку.

Не без труда мне удалось одеться; затем я вызвал хозяина и дал ему понять, что должен немедленно отправиться в Сантандер, чего бы мне это ни стоило. Я намеревался обратиться за помощью к тамошнему консулу. Чем больше я настаивал, тем чаще старик-хозяин качал головой. В конце концов я в отчаянии бросился вон из дома, надеясь найти кого-нибудь, кто понимал бы по-французски или по-английски. Почти бегом пересекая деревенскую улицу, я столкнулся лицом к лицу со священником. Я спросил по-английски, говорит ли он на моем языке, но тот покачал головой. Тогда я попробовал заговорить по-французски, и, к моей радости, священник ответил, что немного понимает его. Я поведал ему о своем желании отправиться в Сантандер в тот же день, но священник объяснил, что это невозможно, так как из-за необычно жаркого дневного солнца произошло сильное таяние снега, в результате чего разлив реки разрушил часть дороги. Местные власти уже направили на тот участок ремонтные бригады, но пройдет два или три дня, прежде чем движение возобновится.

– Но разве нет другого выхода? – спросил я.

– Только по очень опасному маршруту через горы, – ответил священник и добавил, что риск настолько велик, что вряд ли можно найти кого-нибудь, кто согласился бы выступить в роли проводника. – Кроме того, – продолжал он, – вы выглядите очень больным и слабым. Даже сильный человек может не сдюжить – а вы почти наверняка погибнете от холода и истощения.

Стоило признать силу его доводов. Сильнейшее разочарование постигло меня – но что делать! Мелькнула мысль довериться священнику и попросить его о помощи. Однако, чуть подумав, я заколебался. Весьма вероятно, что в мою историю он не поверит; того и гляди, примет за сумасшедшего. Аннет – испанка, и даже без сверхъестественных сил ей будет до смешного просто склонить на свою сторону невежественных местных жителей. Придется ждать и надеяться, что дорогу починят быстро. Священник пообещал, что завтра утром даст мне знать, проходима ли дорога, и если да – то раздобудет для меня экипаж и приготовит к отбытию. Поблагодарив его за доброту, я зашагал обратно к гостинице. На подходе я заметил на горной тропинке, извивавшейся среди сосен, двух пеших путников. Ярко светило солнце; небо было безоблачным, воздух – свежим и бодрящим.

Это были Аннет и Редкар. Я наблюдал за ними несколько минут, пока они не скрылись из виду среди деревьев.

Внезапно меня охватило непреодолимое желание последовать за ними. Почему – не знаю. В самом деле, разве не безумие ли – бросаться за опасным противником сломя голову, ни с чем не считаясь? Но я отверг эти рассуждения и поддался порыву, хотя прежде всего поднялся в свою комнату, надел сапоги потолще и вооружился револьвером. Это был мой верный товарищ со времен длительных путешествий по Америке – поверьте, в этой стране он просто необходим, – и в силу привычки я уложил его в чемодан под одежду, когда собирал вещи в Лондоне.

Зарядив оружие, я вышел из гостиницы и зашагал по горной тропе, прощупывая путь сучковатой палкой, подобранной попутно. Я никогда не слыл кровожадным человеком – и даже сильное раздражение не всегда пробуждало во мне грозный норов. И все же я знал, как за себя постоять, – и здесь, имея дело с женщиной, наверняка способной без колебаний меня стереть в порошок, выпади ей шанс, счел целесообразным быть настороже. Джек наглядно продемонстрировал мне, что тоже может представлять угрозу, но с ним я как-нибудь смогу договориться потом; покамест он попросту не владеет собой. Лишь в самом крайнем случае я мог бы прибегнуть к смертоносному оружию в качестве защиты от него! Собственно, я и прибыл сюда только ради избавления Джека от пленивших его чар – чтобы помочь вернуть ему жену, доброе имя и здравый ум… Нет, в него я стрелять не буду – а вот в Аннет… очень даже может быть! Пусть только попробует навредить мне или Джеку – за мной не постоит. Конечно, у меня будут проблемы с властями: в Испании чужак едва ли может надеяться на справедливый суд. Однако я был абсурдно убежден, что в конечном счете меня оправдают.

Такие мысли переполняли меня, пока я с трудом взбирался по крутому склону горы. Сломанная рука причиняла невыносимую боль. Каждая клеточка тела ныла, и я чувствовал себя таким вялым, таким слабым, что с трудом тащился вперед. Но хуже всего было почти непреодолимое желание спать – почти наверняка результат действия яда Аннет. Поддаться ему было смерти подобно. Я изо всех сил боролся с невзгодами, всем существом сосредоточившись на бедной маленькой Мод Редкар, одинокой и убитой горем, ожидающей новостей в Лондоне. Ее светлый образ придал мне необходимый импульс и заставил двигаться дальше.

На деревьях не было снега – мне сообщили, что сейчас стояла необычайно мягкая для этих краев погода, – и солнце едва ли не припекало. Тропа, проложенная крестьянами между долиной и их горными сельскохозяйственными угодьями, в том числе – сенохранилищами, отчаянно петляла. Там, где низко нависшие ветви деревьев скрывали ее извивы от солнца, лежали сугробы. Я не слышал ни звука, не видел никаких признаков присутствия тех, кого искал, – кроме следов на снегу. Я часто останавливался и прислушивался, но воцарившаяся здесь с незапамятных времен тишина ничем не нарушалась, если только не брать в расчет глухое журчание воды вдалеке.

На моем ослабленном состоянии общее напряжение сказывалось непомерно. Сердце в груди бешено трепыхалось, пульс частил, воздух с хрипом покидал легкие. Я поднялся высоко над долиной – туда, где сосны росли вразброд и реже. Тропа не просматривалась, но следы Аннет и Джека все же считывались. Поверх деревьев я мог различить заснеженные вершины Пикос-де-Эуропа, сверкающие на солнце. Меня окружал красивый альпийский пейзаж – при других обстоятельствах я бы непременно помедлил и залюбовался им. Но я чувствовал себя до одури больным, слабым и несчастным, и меня начала одолевать сонливость, так что усилием воли я стронул озябшие ноги с места и продолжил подъем.

Вскоре лес закончился, и передо мной раскинулось пологое плато. Благодаря тому, что оно было открыто яркому солнцу, а также всем дувшим ветрам, на нем не было снега. Плато уходило вниз, наверное, футов на четыреста[21], а затем резко обрывалось пропастью. С того места, где я стоял, нельзя было сказать, насколько глубок обрыв, но далеко-далеко внизу виднелся ручей, извивающийся по ущелью, заросшему густым лесом. Тут же все детали этой сцены размылись, ибо другое зрелище привлекло и приковало мое внимание. Я застыл на месте от ужаса. Под огромным валуном, упавшим с горы выше и застрявшим на склоне, находились Аннет и Редкар. Джек лежал на спине; она вытянулась рядом с ним, уткнувшись лицом ему в шею. Даже с того места, где я стоял, было видно: он мертвенно-бледен, черты его лица напряжены, глаза закрыты. Каким бы невероятным это ни казалось, как бы ужасно ни звучало, тем не менее это правда: адская женщина пила его кровь. Она была настоящим вампиром – худшие опасения подтвердились.

Как только полностью осознал, что происходит, я вытащил револьвер из бокового кармана пиджака и выстрелил – но не в Аннет, а в воздух. Я хотел напугать ее, чтобы она отпустила свою жертву. Это возымело желаемый эффект. Она вскочила, красная от ярости. Кровь Джека сочилась из уголка ее рта. Необыкновенные глаза приобрели тот странный фиалковый оттенок, уже однажды мной виденный. Весь облик этой женщины был отталкивающим, до невозможности ужасным. Я стоял как вкопанный и смотрел на нее, зачарованный этим странным, жутким зрелищем. В руке я все еще держал револьвер, направленный теперь на Аннет, и решил, что если она бросится на меня, то застрелю ее, ибо чувствовал: миру было бы лучше избавиться от отвратительного монстра. Но вдруг она наклонилась, схватила свою несчастную жертву на руки и бросилась вниз по склону. Достигнув края пропасти, они оба на мучительное мгновение зависли в воздухе, прежде чем рухнуть в пустоту…

Вся эта поразительная сцена разыгралась в течение нескольких секунд. Для меня это был сводящий с ума кошмар. Я упал прямо там, где стоял, и больше ничего не помнил. Несколько часов спустя я обнаружил, что лежу в постели в отеле, а старый доктор и священник сидят рядом. Как выяснилось, звук выстрела из револьвера, прокатившийся громом среди гор, услышали в деревне. Несколько крестьян взошли на гору, чтобы выяснить причину стрельбы. Они обнаружили меня лежащим на земле, все еще сжимающим оружие, и, решив поначалу, что я застрелился, отнесли в отель.

Когда я наконец обрел дар речи, в номере сидели священник и врач и со страхом и смущением смотрели на меня. Я начал рассказывать им свою ужасную историю, полную жутких подробностей. Сначала они обменивались взглядами, явно не веря в то, что я говорю. Наверняка думали, что я просто фантазирую или, возможно, страдаю от бреда. Однако я был полон решимости и всячески настаивал на своих словах, подчеркивая: пережитое мной – реально и не могло быть лишь плодом моего воображения. Слушая меня, священник начал проявлять интерес, хотя выражение его лица все еще оставалось настороженным. Он задал мне еще несколько вопросов. Врач же, с другой стороны, выглядел более скептически настроенным, но даже он не мог игнорировать настойчивость моего признания. Я говорил о том, как важно найти улики, способные подтвердить мои слова. Наконец священник предложил отправить группу людей на поиски тел Джека и Аннет – об этом я тоже настойчиво попросил: если бы их нашли, мой рассказ подтвердился бы.

Вскоре группа крестьян спустилась в ущелье – в дикую, труднодоступную пропасть, где среди обломков и валунов, время от времени падавших со скалистых высот, протекал горный поток. После нескольких часов поисков группа обнаружила тело Джека Редкара. Его голова была разбита вдребезги о камни, и все кости в теле были переломаны. Джек лежал у подножия неровной каменной стены высотой по меньшей мере в четыре тысячи футов. Розыск тела Аннет продолжался до тех пор, пока тьма не вынудила поисковиков вернуться в деревню. Они ушли, захватив с собой останки моего бедного друга, и вернулись туда на следующий день. Еще не раз крестьяне прочесывали местность впоследствии, но – без каких-либо успехов. Аннет так и не нашли. Все предположили, что где-то на этом ужасном склоне она зацепилась за скальный выступ или застряла в расщелине, где ее нечестивые останки время обратит в прах. Это был достойный конец ее чудовищной жизни.

Конечно, было проведено официальное расследование, а официоз в Испании кошмарен. Прошли недели, прежде чем было принято неизбежное решение трибунала – и с меня была снята всякая вина. Тем временем останки Редкара были преданы вечному упокоению на церковном кладбище маленькой живописной альпийской деревушки, и на все времена для меня Потес будет ассоциироваться с этой мрачной, зловещей трагедией. Почему Аннет увела свою жертву в это уединенное место, можно только догадываться. Она знала, что смерть Джека – вопрос нескольких недель; более того, в этой примитивной и уединенной деревушке его гибель не вызвала бы никаких подозрений, ибо свидетельница – уроженка Испании. Аннет было бы легко сказать, что она привезла своего мужа-инвалида для укрепления здоровья, но чудесный бодрящий климат, увы, не спас ему жизнь. В этом случае, как и во многих других, ее жуткая хитрость позволила бы одержать очередной триумф – если бы судьба не сделала меня своим орудием для ее уничтожения.

Долгое время после моего возвращения в Англию я болел. Страшное испытание вкупе с ядом Аннет подорвало мое здоровье, но те забота и внимание, коими окружала меня вдова старого друга, помогли мне выстоять. И когда наконец ко мне вернулись силы, прекрасная Мод Редкар стала моей женой.

Перевод с английского Григория Шокина