Истории, связанные с вампирами, как водится, происходят в Штирии, и моя – отнюдь не исключение. Штирия, стоит сказать, отнюдь не тот благодатный край, что знаком многим по россказням людей, ни разу там не бывавших. Вопреки словам тех, кто живописует и превозносит ее, Штирия – постылый равнинный удел, известный только своими индейками да каплунами… и немыслимой обывательской глупостью.

Вампиры обычно прибывают ночью в экипажах, запряженных парой вороных коней. Наш вампир прибыл обычным железнодорожным транспортом, причем – днем. Наверное, вы думаете, что я шучу – или, возможно, под словом «вампир» подразумеваю какого-нибудь беспринципного финансиста. Но нет, это не метафора. Этот вампир в моей истории – упырь, опустошивший мой дом и очаг, – был настоящим.

Обычно вампиров описывают как брюнетов зловещего вида, необычайно красивых. Наш вампир, напротив, был довольно-таки светловолос – и, конечно, на первый взгляд не выглядел зловеще. Хотя он и был определенно приятен с наружности, его едва ли выходило назвать мужчиной исключительной красоты.

Да, он опустошил мой дом; он убил моего брата – единственного мужчину, когда-либо любимого мной, – и моего несчастного отца. Но глупо отрицать, что здесь есть и моя вина, ведь я сама попала под обаяние кровопийцы. И, несмотря ни на что, теперь я не испытываю к нему неприязни.

Несомненно, вы читали в газетах о «баронессе и ее питомцах». Я упоминаю это для того, чтобы рассказать, как получилось, что я потратила бо́льшую часть своего бесполезного состояния на приют для бездомных животных. Я уже стара; когда это произошло, была маленькой девочкой лет тринадцати…

Начну, пожалуй, с описания нашей семьи. Мы были поляками из рода Вронских, и в Штирии у нас стоял замок. Это была весьма уединенная обитель: круг домочадцев состоял из моего отца, нашей гувернантки (достойнейшей бельгийки мадемуазель Воннерт), меня и брата, да еще нескольких слуг. Родитель был человеком преклонных лет – мы с братом были поздними дарами в его жизни. О матери я ничего не упомню: она умерла при родах брата; тот был младше меня всего на год или даже на меньший срок. Приверженец науки, отец наш постоянно чах над книгами – главным образом сочинениями на малоизвестные темы, что писаны на всевозможных полумертвых языках. У него была длинная седая борода, и он обычно покрывал голову шапочкой-ермолкой из черного бархата.

Как отец был добр к нам! Я не могу передать словами, как сильно он нас любил. И все же не я ходила у него в любимцах. Он всем сердцем привязался к Габриэлю – Гавриилу, так мы произносим это имя в польском языке; но чаще к нему обращались на русский лад, кратко: «Гаврила». Само собой, речь о моем брате. Он очень походил на маму, чей единственный портрет – вернее, схематичный меловой шарж – висел в кабинете отца. Нет-нет, я никогда его не ревновала: милый братик как был, так и останется нетленной любовью моей жизни. Ради сохранения и преумножения его доброй памяти я и содержу в Вестборн-парке приют для бездомных кошек и собак.

В то время, как уже упомянула, я была маленькой девочкой, и звали меня Кармела. Мои длинные спутанные волосы всегда пребывали в растрепанном виде, никогда не ложась ровно. Я не считала себя красавицей – даже сейчас, если смотреть на мои фотопортреты в расцвете молодости, не могу назвать себя таковой. Но в то же время, изучая лицо на снимках, я порой думаю, что иных молодых людей определенно пленили бы моя аура неухоженности, диковатый взгляд и длинная косая черта губ.

Я слыла непослушной – но не такой уж и несносной, если сравнивать с шаловливым Габриэлем (так, во всяком случае, утверждала мадемуазель Воннерт – милейшая женщина средних лет, очень хорошо, вопреки бельгийскому происхождению, изъяснявшаяся на языке французов[17] и знавшая немецкий – может, вы знаете, а может, и нет, но и в современности в Штирии говорят только на нем).

Трудно описать моего брата Габриэля: в нем было что-то странное и нечеловеческое, или, наверное, лучше даже сказать – сверхчеловеческое, что-то среднее между звериным и божественным. Возможно, греческое представление о Фавне могло бы проиллюстрировать, что я имею в виду, но и оно не вполне годится. У Габриэля были большие, дикие, как у газели, глаза; его волосы, как и у меня, были вечно спутаны – в этом мы походили друг на друга. Как я выяснила впоследствии, наша мать оказалась цыганкой, что во многом объясняет наше врожденное непреклонное дикарство, присущее всякой излишне вольнолюбивой натуре. Многие видели во мне необузданность – но Габриэль был и того неукротимее. Ничто не могло заставить его надеть туфли и чулки – никогда, за исключением разве что воскресений, когда он позволял даже расчесывать свои волосы – но одной только мне. Как бы мне описать все изящество его прелестных губ, вычерченных рукой Творца с истинной любовью? При взгляде на них мне неизбежно приходил на ум текст псалма: «Красен паче сынов человеческих, излияся благодать во устах твоих: сего ради благослови тебя Бог вовек»[18]. Его уста, как казалось мне, источали само дыхание жизни. А его прекрасная, гибкая, живая, упругая фигура! Брат мог бегать быстрее любого оленя, запрыгивать, как белка, на самую верхнюю ветку дерева – он мог бы олицетворять собою символ самой Мощи Бытия. Мадемуазель Воннерт редко удавалось уговорить Габриэля учить уроки – но когда он за них все же брался, то осваивал любую премудрость с необычайной быстротой. Он играл на всех мыслимых инструментах; скрипка в его руках пела – даром что он даже не мог верно расположить смычок. Казалось, самую простую тростинку мой брат мог превратить в гармоничный музыкальный инструмент. При этом все усилия мадемуазель Воннерт, приложенные к тому, чтобы обучить моего брата игре на фортепиано, пропадали втуне! Я полагаю, он был, что называется, избалован – хотя и в поверхностном смысле этого слова. Наш отец позволял ему любые капризы.

Одной из странностей Габриэля, когда он был совсем маленьким, был ужас при виде мяса. Ничто на свете не заставило бы моего брата попробовать его. Еще одной особенностью являлась его необычайная власть над животными. Казалось, все подчинялось его воле. Птицы садились ему на плечо с небывалой беспечностью. Иногда мы с мадемуазель Воннерт теряли его в лесу: Габриэль внезапно убегал. Затем мы обнаруживали его тихонько напевающим или насвистывающим себе под нос на какой-нибудь глухой опушке, в окружении всевозможных лесных обитателей: ежей, лисят, диких кроликов, сурков, белок и им подобных. Брат часто притаскивал животных домой и настаивал на том, чтобы они остались у него. Этот странный зверинец вселял страх в сердце бедной мадемуазель Воннерт.

Брат предпочел жить в маленькой комнатке на самом верху одной из башен замка, но в нее поднимался не по лестнице, как подобает, а через окно, карабкаясь по веткам самого высокого каштана в нашем саду. И все же, несмотря на все эти причуды, Габриэль с удовольствием посещал воскресные мессы. Отправляясь в приходскую церковь, он всегда облачался в белый стихарь и алую сутану. В таком наряде, аккуратно мною причесанный и вымытый, он выглядел настолько скромным и смиренным, насколько это было возможно. Во время служб мой брат был полон божественного смирения; и до чего же одухотворенно пылали в такие моменты его прелестные очи!

До сих пор я ни слова не сказала о вампире. Что ж, давайте перейдем к прискорбной сути этой истории. Однажды моему отцу пришлось съездить в соседний город, как он часто делал. На этот раз он вернулся в сопровождении гостя. Этот джентльмен, по его словам, опоздал на свой поезд из-за позднего прибытия другого состава на нашу узловую станцию – и, поскольку поезда в наших краях ходили в принципе нечасто, ему пришлось бы прождать на улице всю ночь. Он разговорился с моим отцом в поезде, слишком поздно прибывшим из города, и поэтому принял приглашение родителя остаться на ночь в нашем доме. Да вы и сами знаете: в нашем отдаленном краю мы довольно-таки патриархальны во всем, что касается гостеприимства.

Мужчина представился нам графом Вардалеком. Несмотря на венгерскую фамилию, он хорошо изъяснялся по-немецки: без монотонного акцента венгров, а скорее с легкой славянской редукцией. Его голос звучал необычайно мягко и вкрадчиво. Вскоре мы узнали, что он говорит по-польски, и мадемуазель Воннерт поручилась за его французский. Впору было подумать, что Вардалек знает все языки на свете. Но перейду-ка к собственным первым впечатлениям о нем: довольно-таки высок, со светлыми волнистыми волосами, чья длина придавала его гладкокожему лицу долю женственности, чем-то неуловимо похож на змею – не смогу отметить, какая именно особенность отвечала за эту ассоциацию. Черты лица графа отличались утонченностью: несколько длинноватый нос с горбинкой, изящный рот и привлекательная улыбка, столь неподходящая глубокой печали, выраженной в глазах. Едва только появившись у нас, Вардалек уже держал веки наполовину смеженными, и я даже не смогла определить цвет его радужек. Он выглядел измученным, но аристократичным – на последнее пуще всего указывали его стройные, весьма притягательные на вид руки. Я никак не могла понять, сколько этому мужчине лет: то ли это старик с молодым лицом, то ли юноша с уж очень старыми очами.

Внезапно в комнату ворвался Габриэль; к его волосам прильнула желтая бабочка. На руках он держал маленькую белочку. Конечно, он ходил, как обычно, босиком. Незнакомец поднял голову при его приближении, и тогда я наконец-то разглядела в подробностях его глаза. Они были зелеными – и, казалось, расширялись, становились все больше. Габриэль встал под его взглядом неподвижно, с испуганным видом, как птица, завороженная змеей.

Но брат тем не менее протянул руку новоприбывшему Вардалеку, взял его за руку – не знаю, почему я обратила внимание на столь тривиальную вещь, – и приложил немного подрагивающий указательный палец к запястью гостя, будто желая измерить пульс. Спустя несколько мгновений Габриэль, вытаращив глаза, без предупреждения сорвался с места и, выскочив из комнаты, помчался наверх – впервые за долгое время предпочтя добраться в свои покои по лестнице, а не по дереву. Я тогда с ужасом гадала, что граф может подумать о нем, – и испытала огромное облегчение, когда братец спустился обратно в своем бархатном воскресном костюме, при туфлях и чулках. Я причесала его, приведя в порядок волосы.

Когда незнакомец спустился к обеду, его внешность несколько изменилась; теперь он выглядел намного моложе. Упругость кожи подчеркнул здоровый и нежный цвет лица, что редко встречается у мужчин. Я даже подумала: как странно, что прежде он показался мне очень бледным! За ужином мы все были очарованы им, особенно мой отец. Казалось, гость заочно был досконально знаком со всеми увлечениями нашего с Габриэлем родителя. Когда отец рассказывал о своем военном опыте, он упомянул о мальчике-барабанщике, коего изуродовали в бою, – и тогда глаза Вардалека снова широко раскрылись, сделавшись будто бы даже слегка выпученными. Неприятный, извращенный огонь вспыхнул на изумрудных радужках – яркий, но лишенный жизни, – и тень возбуждения скользнула по лицу графа. Но все это заняло считаные мгновения.

Главным образом граф Вардалек и отец общались о любопытных мистических книгах, купленных отцом совсем недавно. В них он мало что понимал, но Вардалек, судя по всему, мог ему помочь. За десертом отец спросил, очень ли граф торопится добраться до места назначения, и если нет, то не мог бы он немного погостить у нас: хотя наш дом находится в стороне от центров знания, в нашей библиотеке можно отыскать много интересного.

И граф ответил:

– Я никуда не спешу. У меня вообще нет особых причин отправляться в то место, куда я держал путь. Если смогу помочь вам в расшифровке этих книг, то буду только рад. – Он добавил с горькой, очень-очень горькой улыбкой: – Видите ли, я космополит, скиталец по сей бренной земле.

После ужина отец спросил графа, играет ли тот на фортепиано.

– Да, признаться, чуть-чуть умею, – сказал Вардалек и сел за инструмент. Он заиграл венгерский чардаш – дикую, напыщенную, чудесную мелодию, ровно такую, что сводит с ума особо темпераментных мужчин. Музыка лилась из-под пальцев графа с напряжением, но он все играл и играл.

Габриэль застыл у рояля: его глаза были широко раскрыты, он весь дрожал. Наконец он произнес очень медленно – выбрав место, где основная тема чардаша начиналась вновь:

– Пожалуй, я мог бы повторить эту мелодию. – Затем мой брат быстро принес скрипку и самодельный ксилофон и, чередуя инструменты, очень хорошо исполнил то же самое.

Вардалек посмотрел на него и сказал очень печальным голосом:

– Бедный ребенок! В тебе еще жива душа гармонии.

Я не могла понять, почему он, казалось, сочувствовал Габриэлю, вместо того чтобы поздравить его с тем, что, несомненно, свидетельствовало о необыкновенном таланте.

Габриэль был нелюдим, как и дикие животные, бывшие для него как ручные. Никогда раньше он не привязывался к незнакомцам. Как правило, если в дом случайно заходил кто-то посторонний, брат прятался, и мне приходилось приносить ему еду наверх, в его комнату в башне. Можете себе представить, каково было мое удивление, когда на следующее утро я увидела Габриэля прогуливающимся по саду рука об руку с Вардалеком. Оживленно беседуя с ним и показывая свой зверинец, собранный в лесу – ради него нам пришлось оборудовать сущий зоологический сад, – он, казалось, всецело пребывал во власти графа. Нам нравился Вардалек, и мы были рады, что он относился к Габриэлю с искренними добротой и участием. Однако нас удивляло – хотя вначале это замечала одна лишь я, – что граф мало-помалу терял здоровье и жизненный запал. Он, конечно, не выглядел таким изнуренным и бледным, как в день прибытия, но в его движениях проявилась некая томность, прежде отсутствовавшая.

Мой отец все больше и больше привязывался к графу Вардалеку. Тот помогал ему в освоении древних книг, и с явной неохотой родитель наш отпускал Вардалека в Триест – по крайней мере, граф говорил, что ездит именно туда. Он всегда возвращался, привозя нам подарки – необычные восточные украшения и ткани. Хотя и зная, что всякие люди бывают в Триесте, в том числе и из восточных стран, я даже в ту пору понимала: все великолепные и по-особому необычайные диковины, что дарил нам Вардалек, не могли быть раздобыты в Триесте – городе, памятном мне в основном по шляпным мастерским.

Когда Вардалек был в отъездах, Габриэль постоянно спрашивал о нем, говорил о нем. На какое-то время он снова становился прежним жизнерадостным ребенком – а граф будто терял все больше молодости и румянца с каждым визитом. Габриэль встречал его с порога, обнимал и шутливо лобзал в уста. В такие моменты все тело Вардалека пронзала странная дрожь – зато пару часов спустя он зримо преображался, снова начиная выглядеть совсем юным.

Так продолжалось еще какое-то время. Мой отец и слышать не хотел о том, чтобы Вардалек уехал навсегда. Граф, сделавшись из гостя постояльцем, припал к нашему дому, точно вьюн. Я и мадемуазель Воннерт не могли не заметить, как сильно в его присутствии изменился Габриэль, и только отец оставался ко всем переменам слеп.

Однажды вечером я спустилась, чтобы взять кое-что, что оставила в гостиной. Поднимаясь обратно, я прошла мимо комнаты Вардалека. Он яростно играл на фортепиано: инструмент поставили специально для графа. В его темпераментном исполнении ноктюрн Шопена звучал на редкость красиво. Остановившись, я облокотилась на перила – и стала слушать.

Вдруг что-то белое появилось на темной лестнице. Я, свято верующая в привидения, насквозь пронзенная ужасом, вцепилась в перила. Каково же было мое изумление, когда я увидела, как Габриэль медленно спускается по лестнице – с остекленевшим, словно в трансе, взглядом! Его вид напугал меня даже больше, чем возможное явление неупокоенного духа. Могла ли я верить своим глазам? Да и был ли это взаправду мой Габриэль? В своей длинной белой ночной рубашке брат, пройдя мимо неподвижной меня, сошел вниз и отворил дверь. Он оставил ее открытой. Вардалек все еще продолжал играть – но теперь, не убирая рук с клавиш, говорил будто бы сам с собой на польском:

– О, чувства мои, не выразить вас словами! Бедный ребенок – я с радостью пощадил бы тебя, но твоя жизнь – пища моя, и я проклят жить дальше, хоть и предпочел бы умереть. Неужто Бог не проявит ко мне милосердия? О, жизнь – эти дьявольские муки жизни! – Взяв один мучительный, странный аккорд, граф перешел на тихую игру, причитая: – Габриэль! Дражайшее дитя! Ты – сосуд жизни; но что есть жизнь? Я уверен, что это лишь то немногое, чего я требую от тебя. К сожалению, твой избыток жизни мало что может дать тому, кто уже мертв. Нет, останься, – изрек он теперь почти резко, – чему быть, того не миновать!

Габриэль стоял в комнате совершенно окаменело, с тем же отсутствующим лицом. Он, очевидно, ходил во сне. Вардалек продолжал играть. Прервав на минуту мелодию, он издал вдруг горестный стон, а затем печально и мягко добавил:

– Ступай, Габриэль! На сегодня – довольно!

Брат вышел из комнаты – прежним медленным шагом, глядя в никуда. Он поднялся к себе, а Вардалек заиграл что-то очень тревожное. И хотя музицировал он не очень громко, мне казалось, струны вот-вот порвутся. Я никогда прежде не слышала такой неистовой и душераздирающей мелодии.

Что было дальше – не помню. Знаю только, что утром мадемуазель Воннерт нашла меня в бессознательном состоянии у подножия лестницы. Приснился ли мне тот эпизод? Я теперь уверена, что нет, но прежде меня терзали сомнения, и я никому ничего не сказала. В самом деле, в какие слова я бы облекла все это?..

Габриэль, в жизни не знавший болезней, ни с того ни с сего захворал. Мы послали в Грац за доктором, но тому не удалось выявить причин недуга. Он сказал, что это истощение – болезнь не органов, но чувств. Что же тут попишешь?

Отец наконец осознал тот факт, что Габриэль серьезно болен, и страшно встревожился. Последний темный волос в его бороде поблек, и она стала абсолютно седой. Мы привозили к брату докторов из Вены, но даже их опыт не помог. Габриэль обычно лежал без сознания, а когда приходил в себя – казалось, узнавал только Вардалека. Граф постоянно дежурил у его постели, чутко ухаживая за ним.

Однажды, когда я сидела одна в комнате по соседству, Вардалек взревел почти что с яростью в голосе:

– Кто-нибудь, скорее пошлите за священником! Скорее – уже почти слишком поздно!..

Габриэль вдруг вскочил, судорожно вытянул руки и сомкнул их на шее Вардалека. Это было единственное волевое движение, сделанное им за последнее время. Вардалек подался вперед – и губами припал к шее брата. Показалась кровь…

Я бросилась вниз и велела послать за священником. Когда я вернулась, Вардалека уже и след простыл. Пришедший церковник соборовал[19] усопшего. Полагаю, что душа Габриеля летела в тот миг к небесам, но мы тогда еще не верили в его кончину.

Вардалек бесследно исчез: когда мы начали его искать, графа нигде не было. С тех пор я его больше не видела – и никогда ничего не слышала о таком человеке.

Отца вскоре не стало: он отбыл в мир иной вослед за братом. Он страшно состарился за считаные дни, буквально согнувшись пополам от горя. Вот так все имущество Вронских перешло в мое единоличное владение.

Что ж, вот она я – старуха, всеми поднимаемая на смех. В память о любимом Габриэле я обеспечиваю кров бесприютным животным… а люди вокруг меня все так же не в силах уразуметь, слепые и маловерные, что настоящие вампиры и сейчас ходят среди нас.

Перевод с английского Григория Шокина