Воздух майской ночи, сладкий от ароматов жасмина и сирени, подхватывает сизые облачка дыма из моей трубки – и относит к открытому окну, прочь из моей обставленной на старомодный манер комнаты. Из ивовой рощи, что раскинулась за прудом, полным золотых рыбок, доносится оживленная переливчатая трель болотной камышовки. Где-то там же, где-то далеко отсюда, выводят радостную песнь соловьи – и причудливая арабеска из всех этих звуков ласкает мой слух. Крупный, тусклой расцветки шелкопряд мечется по комнате; его сильные крылья порой задевают абажур лампы с мягким шорохом, но, осознавая преграду, он шарахается от светильника прочь. Дремотно шелестят кроны платанов, растущих в саду.

Я читаю трактат, посвященный медицине, весь состоящий из рубленых, строгих и сухих предложений. Я весь проникся его суровой фактологией, и ум мой скользит от строки к строке без труда – так перст бывалого счетовода порхает над секциями абака. Фантазию я отправил на заслуженный отдых.

На старой, вырезанной в камне лестнице снаружи кто-то стоит – в тени сиреневого цветущего куста. Овал лица, обращенного ко мне, белеет в окне. Мне не нужно отрывать от медицинской книги взгляд, чтобы удостовериться: лицо все еще там. Я и так это знаю. О, бедные мои нервы! В последнее время я чересчур перетруждался, видит бог…

Она заходит в дом. Заглядывает в книгу поверх моего правого плеча. Я оборачиваюсь – и понимаю, что все это мне лишь почудилось. Всего лишь гроздь сирени, подсвеченная далеким газовым фонарем, виднеется за стеклом – никакого лица… но это все потому, что бледный овал переместился прямо к двери моей спальни. В белых как кость чертах застыли, навек отпечатавшись, мольба и некая странная строгость. Медленно этот образ надвигается… парит между мной и лампой… я поднимаю взгляд: конечно же, передо мной – всего-навсего расписание занятий. Я сам виноват, что повесил его так близко. И глаза меня подводят – не нужно столько работать с микроскопом.

Нечетко оформленный лик, болезненно-белый, настойчиво заглядывает в комнату через левое плечо. Разумеется, это лишь медицинский скелет, искусственно осветленные кости. Но меня бросает в жар. Не жди меня завтра экзамен – я бы давно уже спал. Итак, еще раз – к тексту…

Белый лик с призрачными, туманными чертами проступает в досках дубового пола – и плывет ко мне, но в то же время будто и не двигается. Еще немного – и мы будем лицом к лицу. Украдкой брошенный взгляд доказывает: это всего лишь порхнувший на пол листок бумаги. Итак, нужно собраться с мыслями, а то я потихоньку теряю внимание. Вчитываюсь в книгу, произношу про себя одно слово за другим. И тогда ясные, светлые, поблескивающие глаза распахиваются в воздухе прямо над моим препараторским столом. Их взор впивается мне в лицо – и тянет, тянет, заставляя оторваться от книги. Что за ерунда! Лабораторная посуда отражает лунный свет; я продолжаю неспешно перелистывать страницы…

И все-таки я напуган. Спиной ощущаю, будто нежный, но холодный пальчик провел по коже, пересчитал позвонки до основания. Я хватаюсь за поясницу – смех, да и только! Это всего лишь запонка оторвалась с воротничка и скатилась сзади за шиворот. Трепетное, исполненное льдистой ласки касание ложится на мою шею – нервно озираюсь: никого. Дотрагиваюсь до трапециевидной мышцы: то, оказывается, узел галстука съехал в сторону и щекочет меня.

Вот и последний параграф. Вздохнув облегченно, закрываю книгу. Теперь выпить бы что-нибудь жаропонижающее, иначе я скоро собственную тень начну принимать за призрак. Да и спать пора; лампа светит как-то неохотно, будто намекая. С зевком я встаю из кресла, отворяю двери в спальню – те скрипят, словно в намерении предостеречь.

У изголовья постели – смутная, бледная, потусторонняя тень. На прекрасном и до дрожи чуждом белом лице – светло-розовые, цвета морского коралла, губы и ласковые, отливающие голубизной изысканных жемчугов глаза, словно ягодки терновника в облатке инея. Их взгляд истомлен, но спокоен, он тухнет и вновь разгорается – как далекий фонарь в туманную ночь.

Плод моего воображения – спасибо тебе за компанию, но, прошу, сгинь уже!

Раздраженный, я возвращаюсь к себе в кабинет, закуриваю. Определенно, нервы мои шалят – надо чуть-чуть успокоиться, а то и уснуть не выйдет. Пламя лампы полощется на последнем издыхании, и я, решив не длить агонию, задуваю его. Фитиль тлеет еще пару минут, разбрасывая красные искры. Лунный свет – такой яркий, почти что дневной – тихой сапой вторгается в комнату. Легонько маня, упрашивая, завлекая, в дверном проеме спальни встает неосязаемо-расплывчатый призрак. Мне взаправду жаль это порождение нервного истощения, но что поделать? Спать все равно пока не тянет.

Хрупкая и воздушная, она медленно и беззвучно скользит ко мне, эта тень, и ее блеклый лик – все ближе, ближе. Коралловые губы порхают рядом с моими. Слабо мерцающий взгляд растворяется в моем собственном, ответном. Призрачные руки неспешно вздымаются навстречу моей шее. Просвечивающее тело, требовательно подрагивая, льнет ко мне. Тень груди вздымается и опадает, как облако нагнетаемого пара.

Да неужто я окончательно сбрендил? Садись-ка рядом, горячечное видение, и давай-ка уже побеседуем подобающим образом.

– Скажи на милость, зачем ты пришла ко мне?

Она молчит – и только кривятся легонько губы в немом упреке.

– Что ты хочешь от меня?

– Любви.

– Это, конечно, прелестно, и я польщен – но все же не сегодня. Нет у меня нужного настроения. Так что – спокойной ночи и доброго утра!

Не двигаясь с места, она не выказывает ни тени волнения – и, кажется, совершенно не воспринимает мою иронию.

– Ну, моя маленькая фантазия, уважаемая гостья из совершенно безразличного мне, медику, мира, давай начнем с правомочности твоего существования. Думаю, тебя здесь нет. Думаю, ты на самом деле – игра света на скопившемся в этой прокуренной каморке дыму. Такой-то банальной иллюзии мой утомленный мозг и придал женские очертания. Если на чем-то твое бытие и держится, то лишь на шатком и гнутом гвозде, называющемся «сила воображения». Вот и все – никакого волшебства.

Она неколебима. Мой сарказм палит мимо цели.

– Что ж, фройляйн, раз уж мы заключили, что вы состоите из сигаретного дыма, света луны, обмана зрения и нервного переутомления, разумно сказать, что вас тут в помине нет. Значит, у вас нет права влиять на меня хоть как-то. Так что предлагаю вам добровольно взять и развеяться. Это будет мудрый шаг. Но вы, конечно, так не поступите, ибо ваше мнимое бытие не подчинено логике. Ох, привидения – всегда такие глупые…

Даже прямая грубость не задевает ее!

– Ладно. Если ты не планируешь в ближайшее время исчезнуть, я лучше переберусь в гостиницу.

– Я не могу исчезнуть.

– Кто или что тебе мешает?

– Ты и мешаешь.

– Вот как! То есть даже мои высокомерие и бестактность не способны выдворить тебя отсюда? Чем же я так тебя привлекаю, какими такими заслугами отличился?

– Ты обо мне думаешь.

– Еще лучше. Я даже не знаю твоего имени – а говоришь, думаю о тебе. Да кто же ты, в конце концов?

Она подходит ко мне совсем близко, вплотную. И – о чудо – я узнаю ее. Прижимаю ко лбу ладонь – и задумываюсь об умершей. У этой девушки – хорошенькой, но не красавицы – никогда не было возлюбленного. Она происходила из семьи очень набожных, строгих и состоятельных торговцев – и в этой атмосфере набожности, строгости и достатка протянула всего двадцать три года. Я познакомился с ней на балу. Поскольку я боялся влюбиться в нее и решил даже не давать шанса судьбе, то всячески избегал эту девушку. Но однажды вечером увидел ее, идя домой: она прошла прямо передо мной. Наши взгляды встретились, я поздоровался – и чуть было не заговорил с ней всерьез, до того прелестной девушка показалась мне. Румянец залил ее щеки, глаза озарились внутренним светом – но все это не растопило мое сердце. Я ведь хотел остаться одиночкой; следовал принципу. Она мило, робко улыбнулась – а я прошагал мимо с напускным равнодушием, слыша, как за спиной затихает ее осторожная и усталая поступь. Четыре дня спустя один из моих знакомых упомянул, что эта девушка спрыгнула с моста. Я тут же отправился домой, надел высокие сапоги и с короткой курительной трубкой в зубах да с толстой дубовой тростью под мышкой отправился бесцельно шататься по бурой пустоши. В прогулках без смысла я давно обрел верное средство от всяческих переживаний. Но на окраине соснового бора и у кромки желтого песка, на пустыре и близ болота – всюду я натыкался взглядом только на ее бледное лицо с печальными до крайности глазами и коралловыми губками. Девушка повсюду подстерегала меня: впереди, позади, на расстоянии удара или укуса. По ночам мне снился мост – и ее последний прыжок, и снились слезы, рассеянные в стылом воздухе, и упрямо сжатые в последний миг губы, дрожащие от горя. Снова и снова проигрывалась в уме та вечерняя сцена – только все обращалось иначе; глаза девушки сияли, как только я брал ее за руку, и она льнула ко мне, трепеща. Я целовал ее – и ее щеки окрашивал рассвет негаданного счастья. Она оставалась мне верна даже там, по ту сторону жизни; ее образ являлся мне в кронах деревьев, на глади пруда, в окнах домов, на страницах книг, под линзой микроскопа. Мне стала явной сотня изысканно-неуловимых черт, составлявших ее существо, – и все они взывали ко мне: «Я так люблю тебя – люби и ты меня! Ласкай меня своим взглядом, убаюкай голосом, нежно коснись волос, огладь рукой; скажи мне, что и ты меня любишь, целуй в губы, в лоб, в глаза; возьми меня!»

Почему же я был так слеп?

Благодаря напряженной работе над собой я сумел после долгой борьбы изгнать эту девушку из своих мыслей. Целый месяц или даже больше ее выбеленный смертью образ не тревожил меня. И вот – все равно – она снова здесь.

– Мне так жаль тебя, бедная неупокоенная душа, – говорю я вполне искренне. – Если я могу для тебя что-то сделать, будучи здесь, среди живых – ты только скажи. Если это мне по силам, за мной не постоит…

Изнуренные тоской и бледностью черты проясняются. Выражение несказанно нежной преданности озаряет несчастное мертвое личико.

– Просто люби меня.

– Но, дорогая моя, как можно! Я жив – ты мертва!

– Ты должен.

– Даже так? С чего вдруг у меня долг перед тобой?

– Я – все, о чем ты грезишь.

В ее тоне нет прошения или моления. Она не сомневается в себе и заведомо празднует победу. Она вскидывает голову и застывает – уверенная, безмолвная, неподвижная.

– Радость моя, но почему же ты мне, и без того хлебнувшему горя сполна, замкнутому и недоверчивому, не дала понять яснее, что испытываешь такие сильные чувства ко мне?

– Я – женщина.

Медленно, робко и нерешительно, то и дело боязливо прерываясь, я снимаю одежду и обессиленно откидываюсь на подушку. Теплая длань укладывается мне поверх глаз. Мысли – сплошная путаница; из их вороха тянутся призрачные нити и норовят попасть в строку к многоцветной пряже сновидений. Скоро я буду спать.

Но холодный, тяжелый, как глыба льда, кулак вдруг врезается под сердце. Дыхание у меня перехватывает, каждое сокращение сердечной мышцы отдается резью в груди и горле. Я подскакиваю в ужасе, выпучив глаза. На лбу выступает крупными каплями пот, и перед глазами все меркнет. Ежесекундно ожидая жесточайшего приступа или нехватки воздуха, весь содрогаясь – стакан позвякивает о ложку в руках, – отмеряю двадцать капель настойки наперстянки, перемешиваю с водой. Принимаю эту смесь, отвратительную на вкус, и мало-помалу успокаиваюсь.

Усталость наполняет голову свинцом, клонит ее к подушке. Сонные мысли ложатся внахлест на видения, порожденные полудремой. Вскоре я засыпаю.

И снова льдисто-холодный, массивный кулак опускается на грудь, снова сердце бьется аритмично, и сноп искр расцветает перед глазами. И снова – страх смерти, наперстянка, апатия; и так далее, и так далее.

Черная, как крыло ворона, ночь октября царит на дворе. Беснуется, воет северный ветер, направляя ливень на крышу с осыпающейся черепицей и дребезжащие под напором непогоды оконные стекла. Ошметки дранки сползают с крыши и звонко падают в грязь.

Уже пять месяцев, как ее нет в живых. Чувствую ужасное утомление, омерзительные симптомы болезни. Мне будто переломили хребет. Глаза горят в орбитах, ноги – холоднее, чем лед. Сон мой прерывист, затылок и шею по пробуждении саднит – будто меня душили. Да, верность, ее верность, приверженность мне – все такая же и все так же упирается в смерть. Из зелени мая выступила она ко мне в первый раз… Я уснул с трепещущим сердцем. Она подплыла ко мне, обвила рукой шею и поцеловала – сперва легонько, целомудренно, с робостью, а потом все настойчивее, призывно, алчно. Кошмарно-сладострастный, зловеще-блаженный дурман любви…

Я проснулся с налитыми свинцом руками и ногами, с посеревшим лицом. Она снова приходила. Снова – ночью, и не помогали против нее ни холодность, ни отпор. Она все так же верна мне. Она будет верна мне до самой моей смерти – и дальше.

Застыв в дверном проеме, она улыбается мне.

– Будь со мной, любимый.

– Дорогая, ты меня в могилу сводишь.

– Как сведу – так мы наконец-то будем вместе.

Ее улыбка столь сладка, и сама она – так ласкова…

Она навестила меня сегодня. И будет здесь завтра. И послезавтра – тоже явится. Она все так же верна мне. Она будет верна мне до самой моей смерти – и дальше…

Застыв в дверном проеме, она улыбается мне.

Ты придешь и завтра, и послезавтра, и опять, и опять, пока я не смогу противостоять тебе.

Пока я не уйду с тобой навеки.

Перевод с немецкого Евгении Янко