Вплоть до самой его кончины, случившейся совсем недавно, я хотя бы раз в неделю навещал католического священника. Сам я протестант, но вопросы веры никоим образом не влияли на нашу с патером Р. дружбу. Замечательнее человека я попросту не знал. Многие, говоря о ком-либо, что человек-де «бывалый», имеют в виду совершенно не то, что я видел в патере, – но именно «бывалым», вкусившим жизни он казался мне, а люди такого склада неизменно располагают меня к себе. Вдобавок патер Р. проявлял живейший интерес к моим писательским экспериментам, и мы частенько обсуждали потенциальные сюжеты и делились курьезами из жизни.

Хочу рассказать вам о случае приблизительно полуторагодичной давности. За десять месяцев до болезни, скосившей патера, я работал над романом «Рок Дуна» – историей о том, как один злонамеренный тип, раздув местечковое страшное поверье до масштабов сущего ужаса, пытался меркантильно завладеть старинным поместьем в Девоншире. Когда я бегло пересказал идею моему другу-священнику, тот заметил:

– Уверен, найдется немало скептично настроенных читателей, готовых попрекнуть вас в том, что в наше время мало кого можно напугать преданием о вампире.

– Может, и так… – протянул я. – И все же Брэму Стокеру удалось миновать нападки таких вот скептиков. «Дракула» был признан весьма захватывающей, волнительной сказкой – одной из самых страшных выдумок своего времени. В конце концов, я никого не прошу принимать все на веру – почему бы просто не насладиться историей «как есть»?

– Действительно, почему нет? – промолвил патер в ответ, кивая. – А знаете, – добавил он, помолчав немного, – сам я нисколько не сомневаюсь в существовании вампиров.

– Вот как? – Я удивленно изогнул бровь. Признаться, я часто писал о фантастических существах вроде полуночных кровопийц, но никогда не слышал, чтобы кто-то признавал за этими эфемерными тварями реальность.

– Да, – продолжил патер, – мне приходится верить в существование вампиров в силу одной вроде бы простой, но невероятной причины: однажды я общался с одним из них вживую.

Тут я аж из кресла привстал. Хорошо зная патера, я понимал, что врать или даже просто бросать слов на ветер он не станет. И все же – экая небыль!..

– Не сомневаюсь, мой дорогой друг, – продолжил он, – мое признание сейчас кажется вам странным. Но я готов поклясться на Библии, что не лгу. Сейчас я расскажу вам про один случай, имевший место много лет назад. Я тогда жил не в этих краях, а в каких именно – ну, полагаю, для истории это не так уж важно.

– Друг мой, – не унимался я, – вы что, взаправду видели вампира так же ясно, как я сейчас вижу вас?

– Как я уже сказал, не только видел, но и общался с ним. До сегодняшнего дня я ни одной живой душе, кроме одного брата-священника, не исповедовался о том происшествии.

– Что ж, по тону вашего голоса разумею, что время новой исповеди все же настало. – Набив табаком трубку, я устроился поудобнее в кресле у разожженного камина. Известно, что правда зачастую фантастичнее вымысла, и вот теперь, похоже, мне выпал редкий шанс лично убедиться в том, что плодам моих вымыслов жизнь дает извечную фору.

Патер начал свою историю.

Название небольшого городка, где все произошло, не имеет значения. Достаточно упомянуть, что находится он на западе Англии и под завязку заселен богачами. За семьдесят пять миль от него стоит крупный промышленный центр, и оттуда в тот городок перебралось немало вышедших в тираж дельцов – спокойно дожить остаток дней. Я в ту пору был молод, и избранный мной путь духа не приносил мне ничего, кроме глубокого морального удовлетворения, но тот случай… впрочем, давайте-ка я не буду пока забегать вперед. Итак, я сдружился с местным доктором. Он часто навещал меня, когда у него выпадало свободное время, и мы беседовали на самые разные темы, пытаясь понять, как отвечать на вопросы, согласно моему житейскому опыту, ответов не подразумевающие; уж точно – не в этой жизни, не в этом мире… Как-то раз мы собрались у меня дома уже под вечер, и доктор, будто бы смутившись немного и пряча глаза, спросил меня:

– Что скажете об этом типе по фамилии Фаррингтон?

По любопытному совпадению, его вопрос прозвучал именно в тот момент, когда я сам неосознанно размышлял о Джозефе Фаррингтоне. Тот был в городе человеком новым, ибо обосновался тут совсем недавно, а такого повода уже хватает, чтобы о ком-то судачили. Он приобрел самый большой из домов на возвышенности в южной части города – в лучшем, по общему согласию, жилом квартале. Не считаясь с расходами, он обставил новое жилье, прибегнув к услугам одной из наиболее известных торговых компаний Лондона, и повадился устраивать приемы. Но мало кто соглашался вернуться в его покои после первого визита: в один голос гости утверждали, что хозяин ведет себя «очень странно». Я, конечно, об этом знал – нет такой сплетни, что прошла бы мимо ушей приходского священника, – но все же не был уверен, как ответить на прямой вопрос доктора.

– Признайтесь, отче, – сказал тот, видя мои колебания, – вам, как и всем нам… вам не нравится этот человек! Фаррингтон нанял меня в качестве своего личного врача – уж лучше бы его выбор пал на кого-то еще! Он очень странный… – Вот, опять: «очень странный». Отголосок слов Сандерса еще звучал у меня в голове, а перед моим мысленным взором уже предстал сам предмет обсуждения – такой, каким я его запомнил, когда увидел на главной улице города: идет себе, а все вокруг исподтишка поглядывают на него. Джозеф Фаррингтон был человеком мужественным, крепко сложенным; он весь прямо-таки лучился здоровьем, и при взгляде на него невольно думалось: такой если решит жить вечно, то у него все получится. Он отличался румяным лицом, черными как смоль волосами, агатовым взором и твердой поступью юнца – и это у человека как минимум шестидесяти лет от роду, судя по его биографии!

– Знаете, Сандерс, – поспешил я утешить моего друга, – сдается мне, Фаррингтон не доставит вам много хлопот. Здоровье у него, если судить по наружности, отменное.

– Вы не ответили на мой вопрос, – упорствовал врач. – Забудьте о своем сане, отче, и скажите мне, что вы конкретно думаете о Джозефе Фаррингтоне. Вы согласны, что от него бросает в дрожь?

– Удивительно слышать подобное от врача! – пристыдил я его, будучи не в настроении откровенничать о ком-либо из паствы.

– И все же вы слышите, что я это говорю! Этот тип повергает меня в невольный страх. Днем я бывал у Фаррингтона дома: он здоровяк, но ему присуща болезненная ипохондрия, как оказалось. Просил проверить сердце.

– И как у него с сердцем дела?

– Да он нас всех переживет! Отче, мне тяжко попросту находиться рядом с ним. Сам не понимаю, что в Фаррингтоне такого страшного, – и все же боюсь. Боялся каждую минуту, проведенную у него дома, – незнамо чего! Хотелось поделиться с кем-нибудь переживанием, а вы – самый надежный человек в городе, так что обратился я к вам… но вы, отче, держите при себе впечатления о людях, сдается мне!

– Я просто не люблю поспешные суждения, – отозвался я, посчитав такой ответ самым честным из возможных.

Через два месяца после этой нашей беседы не только город, но и всю страну потрясло жестокое бесчеловечное преступление. В поле был обнаружен труп восемнадцатилетней девушки, чье миловидное при жизни личико дико исказила застывшая гримаса необоримого ужаса. Несчастную жестоко мучили перед смертью. На горле у нее осталась огромная рана – будто печальный итог атаки какого-то зубастого хищника из мрака заповедных джунглей.

Тень подозрений, словно густой туман, окутала Джозефа Фаррингтона после ужасного преступления. Тревожная атмосфера, царившая после убийства, подпитывала сплетни и домыслы – главным образом нелепые. Отсутствие близких друзей, несмотря на видимую общительность Фаррингтона, играло тут против него; эта парадоксальная изолированность послужила благодатной почвой для рождения догадок и обвинений. В ситуации ключевую роль сыграл и доктор Сандерс – несомненно, компетентный врач, но, по признанию многих, человек не особо тактичный, склонный к резким суждениям. Вскоре после нашей беседы он расторг свой контракт с Фаррингтоном. Неоднократные намеки Сандерса, конечно, не тянули на прямые обвинения, но в напряженной обстановке были истолкованы именно как молчаливое подтверждение вины Фаррингтона, подлив масла в огонь; в тесном обществе, сжигаемом страхом и недоверием, люди были готовы приписать белой вороне что угодно, не имея на то никаких доказательств, рисуя убедительную картину вины у себя (и для себя) в уме. Кое-кто даже рискнул призвать общественность к суду Линча: мол, неплохо было бы, если бы дом Фаррингтона в один прекрасный день сгорел вместе со своим «странным» хозяином. Когда напряжение достигло апогея, я, сам того не желая, оказался вовлеченным в дело. Фаррингтон прислал мне записку с приглашением на ужин. Послание заканчивалось словами: «Мне надо с Вами кое-что обсудить. Пожалуйста, не отказывайтесь». Я, будучи эмиссаром Церкви, не мог оставить такую просьбу прихожанина без внимания – и принял приглашение незамедлительно. Он встретил меня радушно, угостил великолепным ужином; по первому разумению, никакой опасности от него не исходило. Но, к моему удивлению, увидев его, я ощутил тревогу. Близ Фаррингтона мне, как и доктору Сандерсу до меня, никак не удавалось избавиться от чувства страха. Угроза составляла неотъемлемую часть образа этого человека. В нем сквозило что-то дьявольское, отчего в жилах моих стыла кровь.

Я как мог скрывал свои эмоции – но они распалились пуще прежнего, стоило Фаррингтону под конец ужина завести разговор о недавнем убийстве. Он старался говорить нейтрально, беспристрастно, по-светски и как бы между прочим; но это, насколько я мог судить, была хорошая мина при очень скверной игре. Вскоре я вполне поверил в то, что этот человек передо мной вполне мог быть убийцей девушки. Собравшись с душевными силами, я предпринял рискованный шаг и заявил:

– Вы выразили желание встретиться со мной этим вечером, дабы снять со своей души ужасное бремя. Просто скажите мне: вы причастны к убийству той несчастной?

– Да, – медленно и спокойно ответил он, и я весь затрясся: к такой искренности я, как ни крути, готов не был. – Вы правы, юлить нечего. Я ее убил. Но знайте: меня толкнул на это сидящий во мне демон. Вы – слуга Церкви; вам надлежит неукоснительно блюсти тайну исповеди – так что мое чистосердечное признание должно остаться неразглашенным. Пусть этот свет даст мне еще хотя бы пару часов… а там уж я сам решу, как со всем этим быть.

Вскоре я покинул его дом: Фаррингтон явно не планировал избавляться от меня, но и что-либо еще рассказать не стремился.

– Еще хотя бы пару часов, – повторил он на прощание.

Той ночью меня мучили кошмары. В какой-то момент, ощутив острый приступ удушья, я вскочил и, будто рыба, выброшенная на берег, с трудом дополз до окна. Я распахнул его настежь… и, потеряв сознание, сполз на пол. А как очнулся – увидал склонившегося надо мной Сандерса; за доктором сбегала моя верная экономка.

– Что случилось? – спросил он. – Я нашел вас с таким лицом, словно перед вами, пока вы в отключке были, сам черт выплясывал…

– Считайте, так оно и было, – хрипло ответил я.

– Это как-то связано с Фаррингтоном? – уточнил доктор с присущей ему прямотой.

– Сандерс… – Переполненный эмоциями, я схватился за его руку. – Сохранилась ли до наших дней такая нечисть, как вампиры? Ответьте же, молю!

Доктор, добрая душа, заставил меня сперва глотнуть коньяку и только потом ответил – вернее, сам обратился с вопросом:

– Откуда такой интерес?

– Прозвучит как бред – и, надеюсь, это просто сон… но я потерял сознание из-за того, что открыл окно и увидел за ним – может, это лишь сон, повторюсь, – увидел Фаррингтона, раскинувшего руки в стороны и со свирепым лицом парящего прямо в воздухе!

– Охотно верую, – заметил Сандерс. – Я осматривал изуродованное тело несчастной девушки и пришел к выводу, что загрыз ее человек, хоть и очень острозубый. Дело сразу же запахло серой… – Он помолчал немного в раздумьях, а после продолжил: – Сегодня мы практически не слышим о вампирах, но это вовсе не значит, что чертовы отродья больше не существуют. Дьявольские силы находят приют в обычных людях, наделяя их странными способностями. Говорите, Фаррингтон парил в воздухе, раскинув руки?.. Завтра я поеду в Лондон – в Скотленд-Ярд. Думаю, тамошние ищейки поднимут меня на смех – и все же…

В Скотленд-Ярде доктора выслушали серьезно, но указали, что преследование темных сил и разного рода нечисти не по их части. Чтобы осудить Фаррингтона по государственным законам, им требовались веские доказательства его причастности к смерти девушки. Даже если бы я поступился тайной исповеди – а это строго воспрещено законом духовным, – мои показания едва ли прибавили бы веса свидетельству доктора. Нужен был другой подход.

Но разрубил этот гордиев узел сам Фаррингтон, совершенно неожиданно наложив на себя руки: его нашли у себя в постели с револьвером в руке. Он выстрелил себе в голову – но, если верить Сандерсу, в таком случае лишь тело-носитель вампира погибает, а сущность кровососа, его демонический флюид, продолжает рыскать в ночи, подыскивая себе новую человеческую оболочку. Да убережет от нее Господь всех безвинных жертв!

Перевод с английского Григория Шокина