В маленькой трансильванской деревушке Ротфернберг царила глубокая печаль: герр Фельденпфланц был мертв. То тут, то там, прогуливаясь по мощеным улицам, можно было заметить, как при упоминании его имени в глазах прохожих внезапно вставали слезы. Все говорили о нем, восхваляли его добродетели, оплакивали раннюю смерть. Как дамы в летах, так и юные девы убивались по нему, ибо был он любим всей округой.

– Бедный герр Фельденпфланц, – печально промолвил портной, – прекрасный человек, честный, как день божий. И к тому же образованный! Он четыре года учился в Берлинском университете и знал больше, чем кто-либо другой в Ротфернберге. Да, действительно, очень хороший мужчина…

Портной громко высморкался, и слушатели последовали его примеру.

– Ах, бедная госпожа Фельденпфланц! Она очень любила своего брата. У нее больше никого нет на свете. Что она теперь будет делать?

Портной и его слушатели сокрушенно покачали головами.

– Даже сейчас она сидит рядом с ним. Два дня она наблюдала за ним, лежащим как живой, таким спокойным, и молилась за его душу. Мы все знаем, как он отдалился от Бога. Что за колдовские ремесла постигал он в той просторной комнате с белыми стенами? Там были гибкие трубки, полные странных испарений, и огоньки, и молнии в пузырях из тонкого стекла… Он всегда говорил, что это не имеет ничего общего с магией, – будто мы все слепы!

– О да, – поддакнул бакалейщик грустно, но энергично, – будто мы слепы…

Деревенский священник тоже сидел там, немного в стороне от группы, и на его лице была написана печаль; и каждый раз, когда кто-нибудь из горожан заговаривал о явных связях бедного герра Фельденпфланца с Люцифером, выражение глубокой боли появлялось на его мягком и добродушном лице. Это был невысокий, плотный, темноволосый мужчина, одетый в ризу, соответствующую его сану. Он сидел очень спокойно, неподвижно. Наконец он больше не смог слушать, не высказывая своего мнения.

– Пожалуйста, пожалуйста, – тихо сказал он, – не говорите больше о нашем добром друге. Надеюсь, что теперь он причислен к лику блаженных святых, и мы должны говорить об усопшем только хорошее. Помните, он был хорошим человеком! Да, под конец жизни он сошел с праведной тропы, не ведая, что угодил в расставленные Врагом Человеческим сети. Если это так, то для него есть спасение. Давайте не будем говорить о герре Фельденпфланце, не будем судить мирским судом – а лучше помолимся вместе с сестрою, что ныне молится у гроба брата своего.

С этими словами он встал со стула и жестом пригласил мужчин, собравшихся в лавке портного, следовать за ним. Они так и поступили: бакалейщик, портной, кузнец, мясник и староста. Они энергично взбирались по крутой горной тропинке, не произнося ни слова, а только тяжело дыша. Вечерняя роса обильно покрывала высокую дикую траву, а сверху, с листьев толстых древних дубов, растущих на склоне горы, падали прохладные капли. Эта морозная и спокойная горная тишина опустилась вместе с сумерками – похоже на то, как если бы огромную голубую чашу, усыпанную звездами, перевернули и поставили на землю так, чтобы вершина горы касалась ее центра, облепленного блестками.

Внезапно священник обратился к своим спутникам:

– Смотрите, друзья мои, там находится жилище Фельденпфланца. Когда мы войдем, давайте вести себя с подобающими достоинством и пристойностью. Не стоит тревожить его бедную сестру, докучать ей расспросами – мы просто молча сойдемся у гроба и вознесем молитву Всевышнему.

На том и порешили. Прямо перед «паломниками» возвышался большой белый дом с остроконечной крышей, в окружении садов. Однотонный окрас его стен нарушала лишь выразительная траурная лента, по диагонали свисающая с парадной двери. В округе царила тишина, за окном первого этажа мерцал одинокий электрический огонек, один-единственный во всем Ротфернберге. Темных селян всегда поражали электрические приборы и аппаратура в доме и лаборатории Фельденпфланца.

В полном молчании группа мужчин дошла до конца дорожки и попыталась открыть дверь. Та оказалось незапертой, и они тихо вошли. Отец Йозеф шествовал впереди. Они прошли через длинный темный холл – он оканчивался дверью, ведущей в гостиную. Через щель у пола пробивался свет. Приблизившись, они услышали приглушенные звуки тихих молитв, смешанные со всхлипываниями.

Отец Йозеф осторожно открыл дверь и на цыпочках вошел, за ним последовали пятеро других жителей деревни. Они одновременно перекрестились.

У простого черного деревянного гроба стояла на коленях госпожа Фельденпфланц. Под колени ей была подложена подушка, смягчающая давление на кости. Лицо скорбящей было скрыто длинными черными волосами, а голова низко свисала над гробом. Ее бледные губы постоянно шевелились. В изголовье гроба, разительно контрастируя с электрическим освещением, горела свеча; сам гроб был весь усыпан горными цветами. Однако в воздухе не висел тяжелый, приторный запах, свойственный смерти. Коленопреклоненная женщина бросила рассеянный, полный слез взгляд на вошедших мужчин и приняла прежнюю позу.

Шестеро пилигримов подошли к гробу и посмотрели на его владельца. Там лежал герр Фельденпфланц, спокойный и красивый – на самом деле очень похожий на живого человека, – одетый в костюм, сшитый присутствующим здесь портным. Все мужчины опустились на колени вокруг гроба – и завели скорбную песнь.

Лежа в деревянном ящике и глядя на них, Фельденпфланц, крайне напуганный своим затруднительным положением, мог думать только об одном – о побеге. Лишь одно слово все повторялось и повторялось в его мозгу: каталепсия, каталепсия[93]!

В течение многих часов он был вынужден выслушивать молитвы и стенания своей сестры; час за часом он слушал, как оплакивают его кончину, – и не мог пошевелиться. Он чувствовал биение собственного сердца, очень медленное и сонное – такое никто не сможет уловить; но оно гнало кровь по его оцепеневшему мозгу, поддерживая сознание, так что, осознавая все происходящее, Фельденпфланц мог сполна вкусить муки смертельного страха и горько-сладкую примесь слабой надежды. «Помогите! Помогите!» – попытался крикнуть он, но слова рождались только в его голове; губы не повиновались его воле. А сердце все билось, вялое, обленившееся: первый удар, второй, третий…

«На счет „три“ подумай хорошенько о спасении», – велел себе Фельденпфланц.

Будучи образованным человеком, он понимал огромную опасность своего состояния. Существовал шанс, что он сможет восстановить контроль над своими конечностями до того, как его похоронят – заживо. Он знал, что ясность сознания – это хороший знак. Если бы сейчас Фельденпфланц мог заставить тело повиноваться воле, на заключительном этапе выздоровления от этого ужасного недуга, он был бы спасен; он вернулся бы в мир, любимый им и любивший его: к жизни, к соседям, к своей сестре Марии.

И тут в его голове промелькнула ужасающая мысль. Он понял, что воздух неизбежно иссякнет в гробу – и очень скоро! Кислород медленно расходовался, потому что, хотя Фельденпфланц не двигал грудной клеткой и не дышал, воздух все так же проникал в его легкие и покидал их путем диффузии. Если бы несчастный только смог двигаться, легкий стук по стенке ящика привлек бы внимание и привел к его освобождению. Был ли он обречен на бессилие и погребение заживо? Бедные суеверные жители Ротфернберга, включая его сестру, вероятно, бежали бы в ужасе. Они оставили бы его тщетно бороться за жизнь в этой украшенной цветами тюрьме – о, почему эти люди столь вопиюще необразованные? Почему же они сами, добровольно, втиснули свои умы в тесное прокрустово ложе мира, ограниченного домом и склоном горы?

Постепенно Фельденпфланц впал в мечтательное, задумчивое состояние. Первый сильный испуг уступил место полному изнеможению; и только две надежды оставались в его сознании, подобно блестящим бабочкам, на короткое мгновение присевшим на увядший цветок. Во-первых, он должен найти способ пошевелиться, а во-вторых, его сестра не должна бояться, она должна освободить его из гроба. И эти-то две надежды, горькие из-за их невероятности и сладкие из-за их возможности, были всем, ради чего Фельденпфланц существовал сейчас.

До его ушей все еще доносился приглушенный голос Марии, хриплый и усталый от долгого бдения; сквозь опущенные веки пробивался свет настольной лампы. Внезапно Фельденпфланц услышал звук шагов в комнате, где лежал. Он внимательно прислушался: судя по всему, это были люди, около полудюжины. Вот она, новая надежда! Если бы он пошевелился или издал какой-нибудь звук, у кого-то из мужчин хватило бы ума и смелости освободить его. Затем его уши уловили звуки голосов, молящихся в унисон. Значит, теперь они тоже молились за него!

Несколько минут превратились в час, а затем голоса стихли, в том числе и голос его сестры. Острое предчувствие пронзило Фельденпфланца, как раскаленный меч. Неужели они собираются его бросить? Но нет. Он услышал скрип отодвигаемых стульев и шорох их одежд. Кажется, все расселись. Внимательно прислушиваясь, он различил знакомый голос, негромкий, хоть бы и из уважения к покойному, и приглушенный деревянными стенами, окружавшими его. Это был отец Йозеф.

– Пожалуйста, госпожа Фельденпфланц, – мягко настаивал он, – вам следует сейчас же лечь спать. Вы очень устали, а завтра вам нужно рано вставать на похороны вашего брата. А теперь просим покорнейше: оставьте нас, страждущих, у гроба…

Ответа не последовало, но упокоенный прежде времени Фельденпфланц услышал на лестнице звук шагов. Очевидно, Мария поднималась наверх.

– Будем надеяться, – сказал отец Йозеф, – что наш добрый друг не нуждается в молитвах. Сейчас он либо в раю, либо в аду…

Шестеро мужчин сидели молча, кивая.

– Или в чистилище, – добавил портной, глядя на священника в поисках согласия.

Неподвижный мужчина в гробу при этих словах расхохотался бы, если б мог.

– После похорон его сестра, без сомнения, уничтожит все нечестивые вещи в большой белой комнате своего брата в подвале, – заговорил кузнец, крупный мужчина, обычно очень редко разговаривавший. – Как по мне, – продолжил он, – в погребе по праву можно хранить только вино.

Так, значит, они хотели бы, чтобы его лабораторию уничтожили! И после того, как его похоронят… Фельденпфланц предпринял отчаянную, могучую попытку двинуться, но не смог. Ему показалось или дышать взаправду стало труднее? Пошла кругом голова, да и сердце будто бы забилось в более быстром темпе.

– Вся деревня Ротфернберг придет посмотреть на похороны Фельденпфланца, – сказал староста, высокий худощавый мужчина, – и я возглавлю процессию. Он был одним из моих лучших друзей – и поэтому вполне уместно, что я это сделаю. Он был щедрым человеком, всегда подавал милостыню и платил самые высокие налоги в городе. Честнее его тоже не было никого в округе. Очень славная душа.

Староста тихонько высморкался, будто стесняясь присутствия покойника. Все прочие кивнули в знак согласия, кроме отца Йозефа, чей взгляд был прикован к молитвеннику. Его бледные руки выделялись на фоне черной сутаны, губы тихо шевелились. Несколько минут прошло, прежде чем он поднял глаза.

«Боже милостивый, Боже милостивый», – снова и снова молился Фельденпфланц, чувствуя приближение настоящей смерти. Но что это? Он почувствовал, как по всему телу пробежала дрожь. Сердце забилось еще быстрее, а по онемевшим конечностям разлилось тепло! Воля медленно возвращалась к затекшим конечностям. Он надеялся, что очень скоро обретет свободу.

– А теперь давайте уйдем, – сказал священник, и человека в гробу пронзил ужас. Он услышал скрип отодвигаемых стульев и шарканье ног. Настал момент! Теперь он должен был во что бы то ни стало пошевелиться! Сердце бешено колотилось, кончики пальцев покалывало, лицо горело. Фельденпфланц услышал, как шаги стихли; очевидно, собравшиеся склонились сейчас над ним. Он услышал шорох одежды, когда кто-то потерся боком о крышку гроба. Затем мясник заговорил напряженным голосом:

– Смотрите, совсем как живой! Его лицо налилось кровью!

Фельденпфланц пошел на невероятное усилие воли. Темнота, казалось, дрогнула – и его глаза открылись! Над собой он увидел шесть окаменевших лиц.

На лице отца Йозефа отпечаталось выражение крайнего ужаса и потрясения.

В вытянутых, бледных чертах портного застыла гримаса страха и подозрительности.

Мясник широко раскрыл глаза и рот.

Бакалейщик снова и снова крестился, его губы шевелились в неистовой молитве.

Кузнец, больше остальных боявшийся всего сверхъестественного, закрыл глаза, ахнул и отшатнулся.

Староста на мгновение вытаращил глаза, а затем выкрикнул одно-единственное слово:

– Вампир!

Тут же поднялись крики и шум, и Фельденпфланц отметил, что над его распростертой фигурой больше не осталось лиц – ни одного, кроме лица отца Йозефа, нараспев читавшего литанию на латыни из своего молитвенника.

Охваченный ужасом, Фельденпфланц услышал топот множества бегущих к нему ног, и над его головой показались головы кузнеца и мясника. Раздался сухой звук: чья-то рука шарила по стенке гроба, а затем крышка была поднята. Он спасен!

Но что это такое? Мясник приставил что-то острое к левой стороне его груди, а кузнец высоко воздел молот. Монотонная латинская молитва отца Йозефа все не стихала…

Фельденпфланц стал издавать нечленораздельные звуки:

– Нет, нет, кха-ха, помогите, нет!

Молоток поднялся и опустился. Первый удар! Второй! Третий!

И на счет «три» Фельденпфланц перестал думать о спасении.

Перевод с английского Григория Шокина