Помните, как примерно в шестидесятых на Амазонке обнаружили пещеру с костьми человека-ящера? Вероятно, нет, а находка тогда подняла в научном мире шумиху и даже пробудила вялый интерес у людей света. Пару дней вся Белгравия[85] только и говорила, что про «соединительные звенья», «эволюцию человека из рептилий» и «доказательную базу» древних мифов о созданиях вроде кентавров и русалок.
Мы достоверно знаем, что один немецкий еврей и торговец каучуком нашел эти останки на берегу, где разбил стоянку, когда пробирался с толпой знакомых аборигенов сквозь лес резиновых деревьев, росший вдоль Мараньона, левого истока Амазонки. Из праздного любопытства торговец сложил из костей целое и, к своему удивлению, увидел скелет невероятного существа: человеческие руки и ноги, собачья голова, кожистые крылья с очень большим размахом. Будучи человеком смекалистым, наш герой решил заработать на этакой-то диковинке, свалил все, что смог отыскать, в мешок и закинул на спину ламы. Так останки со временем попали в Чачапойю, а затем – в Германию.
К несчастью, торговца звали так же, как еще одного немецкого еврея, незадолго до описываемых событий попытавшегося всучить научной братии папирусные свитки якобы еще допотопных времен[86]. Враля изобличили и предали позору – и с его однофамильцем, когда тот предложил останки крылатого человека, тоже особо не церемонились.
Зато наш герой весьма успешно продал каучук, а что до костей, он бросил их у одного юнца, изучавшего медицину в древнем университете Лагершницель, после чего вернулся на берега Амазонки к своим туземцам и своему каучуку. И это конец его истории.
Тот студент однажды начал складывать кости, и, как бы он их ни крутил, ни вертел, получалось одно – крылатый человек с головой собаки.
Были несколько явно лишних ребер и всякая мелочь вроде избыточных позвонков, но что еще ожидать от анатомии столь необычного существа? Рассказ об аномалиях кочевал от студента к студенту и наконец достиг преподавательских ушей. Короче говоря, тамошние научные мужи разобрали скелет по косточкам и лично сложили обратно своими наученными рученьками. И как они его ни крутили, ни вертели, получалось одно – крылатый человек с головой собаки.
Тут дело приобрело серьезный оборот. Вначале учителя пришли в недоумение, а затем перессорились. В ходе их грызни из печати вышло немало научных брошюр и опровержений, и весь мир узнал о полемике вокруг «человека-ящера с Амазонки».
Одна сторона, разумеется, заявляла, что такое существо невозможно, а кости – просто ловкая подделка. Другая в ответ предложила, чтобы Фомы неверующие сами изготовили такую подделку, и напечатала объявление об огромной награде тому, кто сумеет это повторить; университетский музей после месяцами осаждали желающие попытать счастья. Второго человека-ящера сделать так и не удалось. Людская часть не представляла особой проблемы, учитывая обилие исходного материала, но крылья по углам заканчивались длинными загнутыми когтями, и никакие чудеса изобретательности не могли сымитировать ту черную, словно отполированную кость. А затем «Неподдельщики», как называли себя те, кто верил в реальность монстра, подкинули «Фальсификационщикам» новую каверзную задачку, публично требуя объяснить, какому зверю принадлежали эти крылья и голова, раз уж человека-ящера не существовало.
Ответа они так и не получили.
Итак, победа досталась им, а вот сами кости раздора – увы, нет. Фальсификаторы, действуя через подкуп и кражу, первыми добрались до бесценного скелета, и – вот те на! – однажды поутру музей обнаружил, что лишился предмета своей гордости. Человеческую половину воры не взяли, но голова и крылья исчезли и не найдены по сей день. На чьей же стороне была правда? В сущности – ни на чьей, и пусть это докажет следующий отрывок.
В стародавние времена, как рассказывают индейцы сапоро, населяющие междуречье Амазонки и Мараньона, в их места с Пампа дель Сакраменто[87] пришли белые охотники за золотом, вытеснившие здешних жителей с родных земель. Те индейцы встретили белого человека впервые и боялись его ружей, но все же одолели захватчиков. Работу храбрости сделало вероломство: притворившись дружелюбными, аборигены заслали к чужакам своих женщин, и они научили переселенцев готовить тукупи из хлебного дерева[88], не рассказав при этом, как отличать зрелые плоды от незрелых. Жалкие белые людишки повадились готовить неправильное тукупи, а если съесть неправильное тукупи – схлопочешь что-то наподобие эпилептического припадка. Пока выведенные из строя агрессоры страдали в лютых корчах, индейцы напали на их лагерь и перебили там всех.
Точнее, всех, кроме троих, оставленных для вампира.
Что же этот вампир собой представлял? Сапоро не знали. По их словам, когда-то давно в Перу было много вампиров, но всех их поглотила земля в год того великого землетрясения, когда поднялись Анды. Уцелел только Аринчи, он жил там, где Амазонка сливается с Мараньоном, и питался только живыми людьми, из чьих жил можно добыть кровь.
Так гласит легенда. Ее достоверность отчасти подтверждена документами местных архивов. В записях упомянуто не об одной резне, учиненной индейцами, гонимыми с этих земель старателями, намывавшими золото, но об Аринчи в официальных бумагах ни слова. Впрочем, свет на странное происхождение человека-ящера из университета Лагершницель помогут пролить другие амазонские суеверия.
Так, подношение для «вампира» связывали и везли на каноэ во что-то вроде извилистой заводи с пологими берегами из скользкого ила. В конце нее высилась скала со входом в пещеру. Здесь лодку оставляли. Едва заметное в этом коварном месте течение неизбежно увлекало все в черный зев подземелья.
Принося жертвоприношение «Вампиру», индейцы связывали человека и клали его в каноэ; затем каноэ доставляли в некое место, представляющее собой лабиринт заводей и болот с пологими и склизкими глинистыми берегами, упиравшийся в скалу с пещерой. Там, у скалы, и бросали каноэ. Неспешное течение притока несло к пещере все, что оказывалось в воде. По словам иных индейских очевидцев, лодки медленно, делая лишь несколько ярдов в час и крутясь вокруг своей оси, приближались к зияющему отверстию, а после исчезали в пещере. Многие поколения аборигенов дивились тому, что она никогда не переполняется, хотя днями напролет в нее заходит вода, лениво тянущая речной мусор. Они считали пещеру бездонной – возможно, прямым проходом в Преисподнюю.
Однажды белый человек, профессор того самого университета Лагершницель, сильный жуколов пред Господом Богом[89] и друг местных индейцев, отправился в заводь, спустил внутри пещеры на воду плотик, груженный сухостоем и ветками масличного дерева, и поджег их, предварительно суеверно постучав по дереву. Объятый пламенем, его плот больше часа полз по течению, освещая влажные стены по обе стороны, а затем потух. Потух не внезапно, как при перевороте или падении в водопад, а словно его кто-то затушил.
Обломки веток разметало, и потом они еще долго тлели на уступах и острых камнях, а воздух резко наполнился свистом ветра и эхом – казалось, где-то бьют огромные крылья.
В конце концов профессор отважился самолично исследовать пещеру. В ходе своей авантюры он вел путевой дневник, и многие записи оттуда составят следующую далее часть рассказа.
* * *
Раздобыл большое каноэ, соорудил на носу жаровню из крепких бочковых обручей, а за ней установил отражатель, сработанный из жестяного лотка для промывки золота. Потом загрузил в лодку корни масличного и каучукового деревьев, ямс и сушеное мясо, а также запас копий. У части наконечники были обработаны ядом кураре[90] – он может парализовать, но не убить.
Итак, я заплыл в пещеру, развел огонь и с помощью шеста очень осторожно вел каноэ по узкому каменному тоннелю. Вскоре он расширился, и я, ползя вдоль одной из стен, вдруг уловил какое-то движение на противоположной стороне.
Я направил туда свет, и – надо же! – на уступе восседала тварь с головой крупной серой собаки и по-коровьи большими глазами. Разобрать очертания тела мешала тьма, но постепенно я различил два огромных кожистых крыла, раскинутых во всю ширь, будто тварь приподнялась на цыпочки перед взлетом. Так и произошло. Едва я осознал, что явилось моему взору, и сердце зачастило от мысли о встрече с настоящим живым образчиком так называемых «вымерших» летучих ящеров из допотопных времен, как эта огромная, похожая на летучую мышь рептилия, чей биологический вид неизвестен науке – разве что как доисторический, – взмыла в воздух и через миг уже была надо мной.
Вцепившись в каноэ, она яростно сбивала крыльями пламя, и все мои силы уходили на то, чтобы лодка не перевернулась. Вдобавок зверюга застала меня врасплох, ошеломив частотой и силой ударов, и я начал обороняться не сразу.
К тому времени – не прошло и минуты – это исчадие ада почти опустошило жаровню. Вампир, явно принимая меня за подарок, уже завладел мною, но через миг я вогнал в его тело копье, и он, отчаянно размахивая крыльями, выпустил мою одежду из когтей и свалился в воду. Я как можно быстрее восстановил огонь и при его свете увидел Аринчи, распростершего крылья на воде и медленно уносимого ею. Я последовал за ним.
Час за часом, направляя отражатель на серую собачью голову с коровьими глазами, я плыл во мраке тихого водного коридора. Я ел и пил, но спать не осмеливался. Прошли, наверное, день и еще две ночи, а потом, как я и ожидал все это время, впереди забрезжил глаз серого света, и я понял, что вскоре окажусь под открытым небом.
Выход из пещеры становился все ближе, и я в жгучем нетерпении поглядывал на свой трофей, влекомого потоком Аринчи, последнего крылатого ящера на земле.
Мысленно я уже видел себя одним из самых знаменитых путешественников Европы, героем своего времени. Куда там было Бэнксу с его кенгуру и Дю Шайлю с его гориллами против моего живого птеродактиля, чудом уцелевшего доисторического существа, одного из тех ископаемых крылатых ящеров, что населяли мир в до-Ноеву эпоху катастроф и грязи.
Пребывая в плену таких мыслей, я не замечал, что мой трофей больше не движется, и вдруг нос каноэ врезался в него. В мгновение ока вампир забрался в лодку, его огромные крылья вновь били по мне и разбрасывали угли, а потом он в панике попытался сбежать назад в темноту. Видя, как приближается дневной свет, зверь делал все возможное, только бы не оказаться на нем.
Аринчи нападал с яростью бешеного пса, но я оборонялся шестом, а когда противник, хлопая крыльями, присел на нос, я не упустил возможность и так сильно ему врезал, что он плюхнулся в воду. Зверь попытался уплыть – именно тогда мое внимание привлекла его длинная шея, – но я оглушил его ударом по голове, и он подрейфовал рядом к дневному свету.
Каким же облегчением было вновь оказаться на свежем воздухе! Стоял полдень, и река так сверкала на солнце, что после двух дней чуть ли не в кромешной темноте я на мгновение ослеп. Заарканив Аринчи, я повернул каноэ к обещавшим тень деревьям на берегу; мой трофей плыл за мной на буксире.
* * *
Снова на твердой земле! Да еще и вампира добыл.
* * *
Я вытащил его из воды. Ну и мерзкое же было создание – крылатый кенгуру с шеей питона! В нем еще теплилась жизнь, так что я сделал ему уздечку из полоски кожи, а потом надежно примотал крылья к телу и отправился на боковую. Проснувшись на заре следующего дня и позавтракав, я затащил пленника в каноэ и отправился в путь. Понятия не имею, где мы с ним тогда находились, но я твердо знал, что вода несет нас к морю… в Германию, и этого было достаточно.
* * *
Уже два месяца я плыву по этой нескончаемой реке. Мои приключения, враждебные туземцы, пороги, крокодилы и ягуары даже не стоят упоминания: такова участь всех путешественников. Но мой вампир! Он еще жив. Меня снедает одно желание – сохранить ему жизнь, чтобы Европа воочию увидела живого, дышащего представителя могучего вида, соседствовавшего с родом людским в до-Ноевы дни… то самое связующее звено эволюции от рептилии в птицу. Ради этого я отказываю себе в еде, в драгоценных лекарствах. Презрев собственные нужды, я отдал ему весь хинин и, когда в ночи над водой шли зловонные испарения, накрывал его собственным одеялом, обделяя себя. Не подхватить бы лихорадку!
* * *
Три месяца!.. А мы еще на этой ненавистной реке. Да закончится ли она вообще? Я болел, болел так сильно, что два дня не кормил пленника. Не было сил искать пропитание на берегу. Боюсь, он умрет… умрет прежде, чем я доставлю его домой.
* * *
Снова болел. Черная лихорадка! Но вампир еще жив. Я поймал в реке викунью[91], и мой пленник высосал ее досуха… галлоны крови. Первая его еда после трехдневной голодовки. В жадной спешке он порвал уздечку; еле хватило сил одеть ее обратно. Меня преследует одна страшная мысль: что, если зверь порвет уздечку снова, когда я, больной, лежу в бреду, а он оголодал? Бр-р-р! Жуть! Смотреть, как вампир питается, омерзительно. Он обнимает жертву крыльями, прячет под ними свою голову. Еда никогда не сопротивляется, будто парализована прикосновением. Как только когти по углам крыльев смыкаются, повисает тишина, нарушаемая только чавканьем и тяжелым дыханием. Кошмар! Гадость! Зато в Германии я стану знаменитым. В Германию – с моим вампиром!
* * *
Силы на исходе. Зверь снова порвал уздечку, но это случилось днем, когда он слеп. На солнечном свету его большие глаза ничего не видят. Я боролся долго. Треклятая черная лихорадка! И жуткое соседство этой твари! Сейчас у меня не хватит сил убить вампира, даже если захочу. Я просто обязан доставить его в Германию живым. Скоро эта река закончится, наверняка скоро. О боже! Вдруг она никогда не достигнет моря, не достигнет белых людей, не достигнет дома? Если зверь нападет, я его задушу. Если почувствую близость смерти, то задушу.
Раз уж мы не можем вернуться домой живыми, то умрем вместе. Я задушу его голыми руками, зубами порву горло, и наши кости останутся лежать рядом на берегу этой проклятой реки.
* * *
Это не весь профессорский дневник, но и приведенной части уже достаточно, чтобы рассказать о последней добыче. Оба скелета были найдены почти у самой воды. За годы понемногу от каждого унесло чередой паводков. А из остальных костей получился человек-рептилия – тот самый, чьими стараниями, как сказал бы Рабле, университету Лагершницель «полностью отшибло памороки»[92].
Перевод с английского Анастасии Вий
