Конечно, над профессором сперва посмеялись.

Оно и неудивительно: заявляется в уютный теплый бар «Заплутавшие» этакий вот странный низкорослый лондонский джентльмен да начинает расспрашивать, откуда такое название, предмет всеобщего посмешища в этом уединенном уголке Корнуолла, взялось – почему сразу «Заплутавшие»? Кое-кто из присутствующих взялся старательно объяснять соль шутки: мол, ежели в округе кого-то не могут у уютного очага дождаться, так обычно ищут здесь (и, как правило, находят). Профессор серьезно все выслушал, блеснул стеклами огромных очков в роговой оправе и торжественно изрек:

– Понятно!

Он возглавлял кафедру сравнительного религиоведения, и, хотя в баре мало кто знал, что такое «сравнительное религиоведение» – и, похоже, никто даже не слышал о его великой работе «Человеческое жертвоприношение», где прослеживалась история зловещего обряда с древнейших времен Авраама и Исаака вплоть до нынешних, с сожжением чучел Гая Фокса и отправкой государством молодежи воевать за океан, – все поняли: ученый этот достоин всяческого уважения. Профессор предстал перед завсегдатаями бара носителем странных знаний – а следовательно, и странных сил, ибо знание – это всегда сила.

Впрочем, после того, как профессор задал простецкий вопрос, нуждаясь в пояснении простецкой местечковой хохмы, связанной с названием бара, обстановка разрядилась: все поняли, что джентльмену из Лондона ничто человечески-простецкое не чуждо. Хихиканье в свой адрес ученый воспринял как должное. Ему стало интересно, как давно это название используется. Никто не знал. Многие сошлись на том, что под такой вывеской бар и открыли когда-то встарь, и с тех пор она не менялась.

– Я спросил, – объяснил профессор, – потому как заметил на карте, что тут неподалеку имеется некий «Переулок Заплутавших».

Смех вдруг как топором обрубило – как если бы из-за стойки прогремели роковые слова: «Пора, джентльмены, мы закрываемся».

– Вот мне и стало интересно, – продолжил профессор, – это бар получил свое название от переулка, или переулок – от бара.

Никто, похоже, не знал – да и вряд ли кого-то тут такие нюансы волновали. Разговоры тут обычно водили о ставках на футбольные матчи – тема хоть и увлекательная, но изрядно ограниченная. Профессора ставки на спорт, казалось, не интересовали. В тот день он приехал на машине из Лондона – под конец туристического сезона; стоял темный и холодный ноябрь, и автомобилистов с туристами в такую пору роднило стремление вернуться к себе домой, в тепло, как можно скорее. Ученый улучил паузу в разговорах о госпоже Фортуне и ее склонности кого-то одарять, а кого-то – обдирать как липку, и заметил:

– Я не смог разглядеть на карте, куда ведет этот самый переулок.

– Ну, на самом деле он никуда конкретно не ведет, – сказал бармен.

– Что ж, это странно, – пробормотал профессор. – Если он никуда не ведет, зачем же он в принципе существует?

Этого, похоже, тоже никто не знал. Переулок просто был – проложили его в какие-то незапамятные времена, ну вот и все. Он упирался в холм, и чем выше по этому холму кто-то взбирался, тем хуже дорога становилась, а потом и пропадала вовсе.

– Стоило назвать его «Переулок Заплутавший», – задумчиво протянул профессор. – Вышло бы даже точнее. Полагаю, если он никуда не ведет, по нему редко ходят?

И впрямь, при должном размышлении выходило, что тем переулком пользовались уж очень редко. Конечно, если бы по холму проложили нормальную дорогу, вышел бы удобный короткий путь к ближайшему торговому центру. Только почему-то никто о том не подумал. Мужчины, работавшие в полях, случалось, хаживали в тех окрестностях, а осенью старухи и детвора стекались туда на сбор ежевики: вершина холма, где тропинка в конце концов терялась, славилась изобильными кустами ягод. Но сборщики ежевики, как казалось, всегда собирались группами – и никогда не задерживались допоздна.

– Коли у них здравого рассудка хватит – так и не станут задерживаться, – вклинился в разговор старик-забулдыга, до сего момента хранящий молчание. – А как найдется такой дурень, что там задержится, – пропадет с концами, и поминай как звали…

– Послушай, дедушка… – предостерегающе вмешался бармен.

– Как тридцать лет назад, – сказал старик, – так и по сей день никто не знает, что стало с Полли Хилл.

– Не давали ли в местных газетах свежую новость о молодой женщине, исчезнувшей где-то в этих краях? – уточнил профессор.

– А, вы, небось, про случай с Энджи, малышкой Энджи Полстон, – протянул кто-то из посетителей.

– Симпатичная она была штучка, – заметил бармен. – Боже мой, когда девушки уходят из дома – у них на то имеются свои причины. Взбалмошная она была, эта Энджи.

Выяснилось, что у этой Энджи имелась определенная «репутация». По слухам, почти каждый вечер у нее случалось «свидание» с тем или иным молодым человеком по соседству. Однажды, незадолго до исчезновения, у нее было одно такое «свидание» с сыном местного мясника – и, вот незадача, предмет ее воздыханий явиться не смог; мать что-то заподозрила вовремя, и ее влияние на отпрыска оказалось более весомым аргументом, чем голубые глаза и кудряшки милой Энджи. По общему мнению, Энджи обиделась, испугалась, что за ее «репутацию» возьмутся всерьез, – и уехала в Лондон (чего она очень хотела), чтобы стать одной из тех очаровательных молодых леди, известных как «ниппи»[82], чьи снимки в газетах вызывали у нее смесь восхищения и зависти.

Правда, в Лондоне до сих пор не было найдено никаких ее следов.

– Невелика потеря, – заметил кто-то. – Из-за такой девицы с парнями сладу нет.

– Но эти парни многое бы отдали за то, чтобы узнать, где она сейчас, – возразил кто-то еще. – Так же и мистер Фелпс, думаю, заплатил бы изрядно, чтобы узнать, куда подевался его Красавчик Болтон Третий…

– А это еще кто? – оживился профессор.

И ему рассказали, что Красавчик Болтон Третий – это призовой бык, стоивший что-то около двухсот или трехсот фунтов и слывший совершенством во всех отношениях; до того ручная и миролюбивая скотина, что его оставляли пастись в поле без какого-либо надзора. Его всегда приводили назад под вечер; но как-то раз, когда паренек-служка с фермы Фелпса отправился за ним, пусть даже и чуть позже обычного, Красавчика на выпасе не оказалось. Никаких следов – бык будто сквозь землю провалился; что с ним случилось – а поди теперь разбери.

– Любопытно, – заключил профессор. – Меня, признаться, в примерно равной степени заинтересовали и бык, и судьба юной Энджи, и участь Полли Хилл, исчезнувшей тридцать лет назад. Любопытно, что в местном «Ежегоднике» шестидесятилетней давности имеется упоминание о ценном жеребце, пропавшем в этих краях. Предположительно, жеребца украл конюх, поскольку на следующий день он сам куда-то запропастился.

– Шестьдесят лет назад я еще не родился, – заметил бармен, и вид у него был такой, будто все, что произошло до его рождения, на самом деле не имеет большого значения.

– В «Ежегоднике» много интересного, – пробормотал профессор, – и даже странно, как часто упоминается этот район с интервалом в тридцать лет. Был ли бык мистера Фелпса на поле возле Охотничьего камня? Это в самом начале Переулка Заплутавших, не так ли?

– Верно, – сказал бармен, несколько удивленный такой осведомленностью о местных достопримечательностях. – Но в пропаже быка нет ничего загадочного. Он кучу денег стоил – его увезли и спрятали где-нибудь, а потом продали на черном рынке или вообще в другую страну…

– Такое проще придумать, чем провернуть, – вмешался старикан, упомянувший Полли Хилл. – Да и что-то там нечисто все равно: на Охотничьем камне часто выступает кровь. Я сам однажды видел… только задерживаться не стал, чтобы приглядеться.

– А почему тот камень называют Охотничьим? – спросил профессор.

– Да просто так повелось, – бросил бармен, пожимая плечами.

– И что, эти странные пятна у его подножия, напоминающие кровь… никто их даже не пытался исследовать?

– А кому оно надо? Была б причина…

Было упомянуто, что единственным следом недавно исчезнувшей Энджи, девушки, любившей назначать «свидания» и мечтавшей когда-нибудь стать «ниппи», была ее сумочка – ее нашли аккурат возле этого самого Охотничьего камня в конце Переулка Заплутавших. Вероятно, именно в том районе и было ею назначено «свидание» для юного наследника местного мясника, о чьей нравственности слишком уж пеклась матушка. Не дождавшись парня, она вполне могла пойти домой через холм… и что с ней случилось после – оставалось лишь догадываться.

Тут двери со скрипом открылись, и в бар заглянула пожилая женщина.

– Мой Тим тут? – спросила она. – Домой до сих пор не пришел, шляется где-то…

Никто не видел Тима, и она, ворча, ушла. Бармен подмигнул профессору.

– Тим ставит силки на кроликов, – пояснил он, – сбывает шкурки из-под полы. Когда-нибудь попадется, как пить дать. А кролей, кстати, как раз много у Охотничьего камня…

Старик-забулдыга поднялся из своего угла с явным намерением уйти. В самых дверях он обернулся.

– Тим – дурак, если ходит туда за кроликами, – сказал он. – Потому что, даже если там и водятся лопоухие… они там точно не единственные. Там еще что-то есть. – И он вышел, а бармен рассмеялся, хотя и немного смущенно.

– Послушать его, – сказал он, – так, наверное, есть что-то странное в той гранитной глыбе, что торчит на холме со времен Великого Потопа…

– Думаю, я сам на нее как-нибудь взгляну, – заметил профессор, – но не сегодня.

– Сегодня я бы и сам не стал, – согласился бармен.

* * *

Стоял полдень, когда на следующий день профессор медленно и осторожно зашагал по Переулку Заплутавших. Тот мало напоминал, собственно, переулок, будучи скорее чем-то вроде кривой тропки, на юг от которой пролегли поля, а на север – голый склон холма. Там, где заканчивались возделанные земли и начиналась неровная голая местность с редкой порослью ежевики, богатая на кроличьи норы, стоял Охотничий камень – огромная продолговатая глыба гранита, поставленная вертикально на грубое утолщенное основание. Она насчитывала около восьми-девяти футов в высоту и, должно быть, весила не одну тонну. Ее поверхность испещряли резные знаки – возможно, когда-то это были буквы или маленькие рисунки, но ветер и дождь за бесчисленные годы сделали их неузнаваемыми. Кто бы мог сказать, какое далекое племя людей, на какой странной заре человечества, с какими болью и жертвами тащило этот огромный груз из далекой каменоломни, где он был добыт, и воздвигало ее на этом голом склоне холма ради сохранности в веках. Теперь же у подножия глыбы сидел дородный мужчина в габардиновых брюках и курил трубку. Профессор кивнул ему в знак приветствия.

– Доброе утро, старший инспектор, – сказал он. – На вашем месте я бы не стал здесь рассиживаться.

Старший инспектор Харрис из Скотленд-Ярда явно удивился, но все равно поднялся с земли. Обладатель дисциплинированного ума, ко всем профессорам он привык относиться с должным уважением.

– А что такого? – поинтересовался он. – Как по мне, камень прочно стоит. Я будто бы почувствовал дрожь, когда садился… но пока что эта штука падать не намерена.

– Есть какие-нибудь новости о местном жителе по имени Тим? – спросил профессор.

– Объявлен в розыск, – ответил старший инспектор. – Вы уже слышали про него?

– О да.

– Может быть, он имеет какое-то отношение к делу Красавчика Болтона Третьего, – задумчиво заметил инспектор. – Вряд ли такая жизнерадостная прохвостка, как наша Энджи Полстон, может быть замешана в краже скота…

– Вы что-нибудь странное замечали в окрестностях? – не унимался профессор.

– Ну, разве что… – Инспектор рукой показал на странный, четко обозначенный след на земле, как будто по ней проволокли что-то тяжелое. – Похоже, здесь проехался паровой каток, – сказал он, – но, понятное дело, это что-то другое.

– Понятное дело, – повторил профессор. – А вот это вы видели? – Он указал на темно-коричневое пятно у основания каменной глыбы, как раз в том месте, где только что сидел старший инспектор. Служитель закона покачал головой.

– А что это по-вашему, профессор?

– Не скажу наверняка. Но, возможно, кровь. – Профессор чуть отошел от камня и встал там, где в невысоком склоне холма было прорыто будто бы больше всего кроличьих нор. Подобрав что-то с земли, он вернулся и показал инспектору обрывок ловчей сетки.

– Сгодится для ловушки на мелкую дичь, – предположил он.

– Вполне, – согласился инспектор. – А что в этом клочке интересного?

– В пабе «Заплутавшие» все знают местного Тима как заядлого охотника на кроликов, – объяснил профессор.

– Ну, – старший инспектор замялся, – не думаете же вы, что его кто-то похитил?..

– Думаю, не похитил, – тихо произнес профессор.

Старший инспектор отошел и снова уселся у подножия Охотничьего камня, но почти сразу же вскочил:

– Боже правый! А хорошо, что вы меня предупредили!

– Что такое? – спросил профессор, резко обернувшись.

– Мне почудилось, будто эта глыба качнулась, – заявил инспектор. – Когда я садился, по ней будто дрожь прошла. Как будто вот-вот опрокинется! – Он положил руку на камень и подтолкнул. – А выглядит такой крепкой… да и ощущается так же.

Профессор поднял глаза к небу.

– Сейчас полдень, – как бы невпопад заметил он. – Не думаю, что он опрокинется в такое время… при свете дня.

– Ну что ж, – подвел черту инспектор. Он выглядел очень взволнованным и слегка бледным. – Готов поклясться, что-то я здесь почувствовал. – После паузы, наполненной лишь молчанием профессора, он добавил: – При исполнении не пью – а то ведь подумал бы уже, что хватил лишку!

– Лучше нам с вами пойти уже, правда? – предложил профессор.

Инспектор согласился – несколько поспешно. На обратном пути он то и дело бросал встревоженный взгляд через плечо.

– Чертов туман, – пробормотал он, – уже сгущается в той стороне. Кажется из-за него, будто глыба знай себе из стороны в сторону качается… заметили же?..

– Я заметил, что никакого тумана там нет, – мягко произнес профессор. Он шел очень быстро, временами переходя практически на бег.

– К чему так торопиться? – взмолился дородный полицейский.

– Сам не знаю, – расплывчато бросил профессор, но затем все-таки добавил: – Думаю, на том месте, где вы сидели, в пору кельтского язычества приносились жертвы. Та огромная глыба – это капище, алтарный камень.

– Ого! – Инспектор присвистнул. – Да, есть повод для волнения. Дела седой старины…

– Я думаю, эта старина не такая уж и седая, как многим здесь кажется, – туманно изрек профессор. Когда они дошли до конца переулка, он добавил: – Хочу, чтобы вы достали мне у местных бычка. Белого, без единого пятнышка.

– А? – удивился старший инспектор. – Это еще зачем?

Профессор объяснил.

– Звучит как чистое безумие, – твердо сказал полицейский.

– Да, я знаю, – согласился его собеседник.

– Если бы не то, что я почувствовал там, наверху…

– Мне нужен белый с головы до хвоста, без единого пятнышка, – повторил профессор.

– Все-таки это безумие. Ума не приложу, как объяснить хозяевам…

– Спорно, если судить с позиций кондового рационализма, согласен, – угрюмо признал профессор. – Вы думаете, я этого не понимаю? Вот только что произошло с вертихвосткой Энджи Полстон? Где бедняжка теперь? Что стало с призовым быком мистера Фелпса? Где Тим? Он пошел к камню ставить силки на кроликов – и будто сквозь землю провалился. И почему почти каждые тридцать лет сообщается о каком-нибудь таинственном исчезновении в этом районе?

– Ох, ну, пусть будет по-вашему, – беспомощно бросил старший инспектор. – Но сразу вам скажу: я в такие вещи не верю. Более того, я не знаю, где достать белого бычка, чтобы вот прям без единого пятнышка! Мы здесь скотом не торгуем.

Профессор назвал ему адрес.

– Этот человек у меня в долгу, – сказал он. – Видный торговец. Позвоните ему, дайте намек, что выступаете от моего имени, и доходчиво опишите требования. И он все сделает.

– Чего ж вы сами ему не позвоните?

– Если позвоню я, уязвленная гордыня этого типа взыграет, и он упрется. Но если это будете вы, инспектор – посредник и, ко всему прочему, представитель закона, – все пройдет как по маслу.

Делать было нечего – старший инспектор отправился на поиски телефона.

Уже смеркалось, когда подъехал грузовик с прекрасным молодым бычком, чья шкурка лучилась идеальной белизной – ни единого пятнышка от головы до хвоста. Внимательно осмотрев животное, профессор, похоже, остался доволен. Позже, ближе к полуночи, жители поселка тешились необычным зрелищем в свете луны: образованный лондонский ученый и старший инспектор Скотленд-Ярда с грехом пополам волокли упирающегося белоснежного быка вверх по крутой и узкой дороге.

Стояла чудесная ночь. Серебристое сияние разлилось по земле, придав пейзажу некий отстраненный, неуловимый шарм. Ни малейшего дуновения ветерка – и ни души кругом; будто все живое покинуло мир, и осталась только эта маленькая, странная, продвигающаяся без спешки процессия: белоснежный вол и двое мужчин.

– Вот теперь ступайте осторожнее, – на подходе к камню прошептал профессор.

Старший инспектор, не нуждавшийся в таком предупреждении, пробормотал:

– Здесь живет целый выводок кроликов. Видите теперь хоть одного?

– Кролики чувствуют, когда оно пребывает в активной фазе, – сказал ученый.

Прямо перед ними, в белесом лунном свечении, четко виднелся громадный камень, стоящий вертикально и будто ждущий своего часа.

Они прошли еще немного и подогнали вола в тень глыбы, а сами удалились на пару-тройку ярдов. Животное встало как вкопанное и тревожно замычало. Этот тоскливый звук разнесся далеко по окрестностям, особо отчетливый на фоне тягучего ночного затишья.

– У меня мурашки бегают по коже, – признался старший инспектор. – За весь этот день я не выпил ни капли, но клянусь: камень прежде стоял по правую сторону от переулка.

– Так оно и было, – сказал профессор и добавил: – Так оно и есть.

– Но ведь только что он был слева от нас, – произнес с недоверием инспектор.

– И это тоже вам не привиделось, – подтвердил профессор.

Они застыли неподвижно, и бык снова замычал, протяжно и низко. Профессор взял своего спутника за руку, сказав:

– Не стоит подходить ближе.

– Не стоит, – согласился инспектор и уточнил: – А что это за шум?

– Думаю, это у вас стучат зубы, – сказал профессор. – Или у меня.

Бык переступил с копыта на копыто. Он снова замычал; остановился, опять двинулся вперед, очень медленно, словно его неудержимо что-то влекло.

– Смотрите! – вдруг закричал профессор. – Смотрите же!

И они увидели. В бледном лунном свете они увидели все очень ясно. Небеса и твердь хранили неподвижность, и столь же неподвижны были двое мужчин, и вол тоже застыл в какой-то миг – а вот огромная и доселе недвижимая каменная глыба крутанулась вокруг своей оси и, взрыхляя почву и выбрасывая из-под своего основания фонтаны земли, камни и мелкие белые осколки чего-то, что, пожалуй, могло когда-то быть костями, сама по себе, без чьей-то помощи, очень быстро «поехала» вперед, прямо на оторопевшего быка. Кривая трещина расколола ее поверхность спереди надвое – и глыба разверзлась в самой середине, исторгнув в вечерний воздух облако пара, пахнувшее гнилостным смрадом. За частоколом зазубрин, похожих на заостренные клыки, в самой своей сердцевине, камень был алым, как кровь или мясо. Ударив быка в бок и завалив его наземь, живой камень качнулся вперед – и даже поверх жалобного, испуганного рева скотины инспектор уловил кошмарный, громкий, почти оглушающий сосущий звук.

Больше старший инспектор ничего не увидел и не услышал. Он просто развернулся и побежал. Да и профессор почти сразу устремился за ним – рванув с такой скоростью, какой прежде никогда не развивал; пожалуй, лишь у немногих людей во всем мире, помимо этих двоих, имелась нужда в столь изнуряющей прыти. Инспектор упал один раз – с ужасным криком: ему показалось, будто что-то схватило его за лодыжку. Он всего лишь запнулся за корягу, но, вскочив на ноги и продолжив бег, все еще кричал. Казалось бы, банальный опыт – но он, увы, серьезно изменил жизнерадостного упитанного полицейского, ибо прежним человеком тот, в каком-то смысле, быть перестал.

Только когда впереди показались огни поселка и послышались дружелюбные голоса сынов и дочерей человеческих, беглецы почувствовали себя в относительной безопасности.

– Я знал, что увижу, – переводя дух, пропыхтел профессор, – ну, или думал, что знал… но совсем другое дело – когда вот так вот, на твоих глазах…

– Нам никто не поверит, – пробормотал старший инспектор. – Да я и сам уже почти не верю, господи. Но что это… что это была за тварь?

– Веры нам не будет, – согласился профессор, – с чего бы? Времена язычества давно прошли. Кто знает, как долго, на протяжении скольких веков эта глыба стояла там… и ей, может быть, каждый день предлагали кровь живых жертв, в том числе – человеческих… «Я взыщу и вашу кровь, в коей сути – жизнь… ибо суть всякого тела есть кровь его»[83]. Вот так это нечто и зародилось, я полагаю, такое же злое и жестокое, как и обряды, проливавшие на него источник жизни. И когда язычники перестали возлагать на камень жертвы, камень стал искать их себе сам, чтобы обеспечить свое страшное, оплаченное чужими жизнями и кровью существование.

– Хотите сказать, что камень, напитавшись кровью, сам превратился в живую тварь?

– Я знаю, это странная версия для ученого… может, это просто какое-то неизвестное науке древнее существо. Может, оно походит на камень, находясь в летаргии, в состоянии дремы. Когда жертва близко, оно атакует, подминает ее под себя, раздавливает и высасывает досуха. Ему не нужно тратить много энергии, если оно двигается редко, верно? Вот оно и спит.

Старший инспектор затравленно огляделся, будто убеждаясь, что на горизонте точно не маячит огромный движущийся каменный массив.

– Не думаю, что сам я пойду спать, – сказал он. – А то мне приснится… приснится, как эта дьявольщина пробирается сюда, высаживает дверь или стены… Что может сделать человек против пятидесяти тонн одушевленного гранита?

– Сегодня ночью здесь будет безопасно, – успокоил его профессор. – Говорю же, это чудовище успокоилось, оно как насытившаяся змея. Наверное, нас ждет очередной период безмятежности, лет тридцать без происшествий. Но мы удостоверимся, что это последний для этой твари сон. Завтра я закажу строительную взрывчатку. Столько, чтобы сровнять этот чертов холм с землей. Мы это сделаем… если только вы не захотите провести раскопки от лица полиции. Уверен, там много останков, в этой земле: и свежих, и старых.

– Делать подкоп под эту проклятую глыбу? Нет уж, обложим взрывчаткой – и пусть катится в ад, откуда и прибыла! – Старший инспектор утер пот со лба. – Да и что я объясню тем, кто лишился родных? Что их погубил живой камень? Нет уж, пусть лучше верят, что они все еще где-то живут… может быть, лучшей жизнью, чем тут…

– Вера – весьма мощный инструмент, – согласился профессор. Помолчав, он добавил: – И порой опасный. Не только в те дни, на заре человечества, люди воздвигали себе идолищ – диких божков, что, оставшись без внимания, обращали гнев на создателей своих…

Перевод с английского Григория Шокина