Собравшись в гостиной у одного из моих друзей, мы взялись спорить о переселениях душ. Разумеется, общество тут же распалось на две фракции – сторонники и противники теории, – и консенсусом дело даже не пахло. Заговорили также и о реинкарнации человека в животное. Кто-то сказал, что подобный жребий выпадает только индивидуумам с низкой и сомнительной моралью. Спор постепенно сошел в вялое перебрасывание самыми общими фразами и словесами, и один из скептиков подумал, что сумеет поставить точку ремаркой:
– Никто никогда не сможет привести убедительных доводов в пользу какой-то теории, будучи в стране, где теория эта не живет естественной жизнью, зародившись в самой душе народа. Только вера и способна создать факты.
Тут его прервал строгим, сдержанным голосом старый полковник Фастинс:
– Может, вы и правы. По крайней мере, здесь, в Европе, совершенно невозможны такие события. А вот был бы я в Индии – я бы им нимало не удивился.
Старик вынул из зубов короткую курительную трубку из темного дерева. Таков был условный знак, давно уже всеми примеченный: грядет какая-то история. Тридцать лет под жарким индийским солнцем и самого Фастинса, ныне седого как лунь, сделали похожим на смуглокожего брамина. Он уселся прямо, возложив руки на подлокотники кресла. Его светло-голубые мудрые глаза смотрели куда-то вдаль – за спину мне и человеку, сидящему по соседству. Наконец он начал рассказ.
Во время одного из малых бунтов – тогда они случались гораздо чаще, чем теперь, – меня откомандировали в самое сердце страны, чтобы я возглавил военный отряд. Там был аванпост, в довольно-таки крупном поселении, где никогда не стояли регулярные войска. Население не проявляло к нам враждебности, но мне-то было ясно, что оно поддерживало ночные связи с повстанцами – возможно, вербовало их, незнамо как и где. Солдатам было велено не особо полагаться на подозрительных туземцев. Однако даже самые безупречные вояки, случается, попадают в такие ситуации, когда приказ командования для них – ничто. И как раз одна такая ситуация однажды стала для меня причиной большого беспокойства. Я вызвал виновника волнений на ковер.
– Боб Рейлор, – сказал я рядовому. – Ты ведь вступил в отношения с Хивой, индусской девицей, что живет в предпоследней хижине на северной окраине поселения?
– Так точно, господин корнет.
– А известно ли тебе, что ты увел ее у другого мужчины?
– Еще как, господин корнет.
– И у кого же?
– Сдается мне, у Рамзана. Его здесь все кличут Гадюкой: уж больно характер у него мерзкий!
– Не только за характер он получил такое прозвище, Боб. Это же тот самый молодчик, незнамо как проскальзывающий мимо наших строго охраняемых постов в поселение – так, будто тихой змеей проползал по каким-то подземным норам?
– Получается, что это он, господин корнет.
– А знаешь ли ты кровавые слухи, что ходят о нем?
– Какие такие слухи, господин корнет?
– Говорят, он пьет кровь убитых им людей: верит, что так делает себя сильнее.
– Ничего себе, господин корнет. Он, получается, сущий дикарь, нецивилизованный до мозга костей.
– Ладно бы только это, темная твоя голова. Он опасный дикарь!
– Ну, теперь-то я точно понимаю, отчего Хива от него ко мне ушла, господин корнет.
– Боб, – строго сказал я, – путаться с туземцами запрещено. Забудь про эту девушку.
– Ну, если вы так считаете, господин корнет…
При этом он принял настолько несчастный вид, что я невольно дрогнул. Я не мог более настаивать на своем требовании со всей возможной безапелляционностью. Однако в нашем положении каждый солдат был на вес золота. Я строго отвечал за свой отряд – как мне потом оправдываться, если вдруг выйдет так, что кто-то из рядовых поляжет здесь костьми? Пусть даже и единичный случай… все еще недопустимо! Я отдал приказ особенно внимательно следить за домом Хивы. Обычное человеческое участие требовало от меня этого, правда же?
Единственное, чего я этим добился, – о происшествии стало известно сразу же. Одной безлунной ночью часовой, дежуривший близ хижины, услыхал хриплый короткий вскрик. Бросившись в ту сторону, откуда донесся звук, он ничего не обнаружил. Часовой все равно забил тревогу, и прибежали мои люди – с факелами и оружием. Дверь хижины была открыта настежь, единственная комната пустовала – лишь в углу сидела с отсутствующим взглядом слабоумная старуха-мать девицы. Но мы обнаружили кровавую цепочку следов, и привели они нас на околицу деревни. На сей раз негодяю удалось провернуть почти невозможное – уволочь куда-то мертвое или бесчувственное тело! Без сомнения, он слишком далеко зашел в своей мести конкуренту – устроив все так, что даже останки жертвы теперь невозможно было предать земле.
Пробежав чуть дальше, мы услышали глухой лай собаки – и вскорости все поняли. У Хивы жила, как упоминал бедняга Боб, крупная собака – огромная, тяжеловесная сука. Она настигла Гадюку Рамзана, но и для Боба было уже слишком поздно. Упав на колени у тела солдата, Хива покрывала леденеющее лицо страстными поцелуями, вся содрогаясь от горя и отчаяния. Ее черные умащенные волосы так и сияли в свете наших факелов. Мне отчего-то вспомнилась Эдита Лебединая Шея[80]: после битвы при Гастингсе она все-таки нашла останки своего возлюбленного короля на поле, заваленном трупами. Так и Хива отыскала своего Боба – даже темная ночь не смогла помешать ей.
Нам, однако, пришлось заняться собакой – с силой оторвать ее от тела убийцы. Дикая бестия глубоко зарылась в Гадюку Рамзана мордой, сплошь залитой кровью. Этот молодчик все время бравировал перед нами, что перережет нам, чужеземцам, глотки и вдоволь попьет нашей крови, вот только по итогу как раз это случилось с ним самим, на его родной земле; и устроила эту расправу неразумная псина, некогда принадлежавшая женщине, которую Гадюка считал своей. Никакого осинового кола или серебряного кинжала не понадобилось для усмирения этого кровопийцы – одни только крепкие зубы зверя. Кажется, собака успела не только напиться крови, но и отведать потрохов негодяя.
Мы сопроводили девушку домой. Пришлось нести ее на руках: силы оставили Хиву. Она была очень красива, и солдаты, державшие ее, явно смущались, касаясь ее стройного смуглого тела. Черт меня побери, будь обстоятельства иными, менее трагичными, я понял бы Боба и никаких запретов налагать бы не стал.
Хива закрылась в своей уединенной хижине на долгие недели, предпочитая никого не видеть и ни о чем не знать. С того времени она с удивительной нежностью относилась к собаке-убийце. Хотя, пожалуй, стоило опасаться зверюгу, осознавшую, что люди – существа съедобные. Так или иначе, в один прекрасный день эта сука ощенилась и издохла в корчах. Хива оставила себе одного щенка из помета.
Пес, казалось бы, должен был перетянуть на себя все ее желание заботиться о ком-то – тем более что она по-прежнему отказывалась от всяческого общения с миром. Однако же мои люди, чей интерес к экзотической красавице с непростой судьбой усиливала постылая монотонность службы в далеком гарнизоне, заметили, что отношения между нею и день ото дня подрастающим псом довольно-таки… чудны́е. Она ссорилась с ним, точно с человеком. По мере того как пес крепчал, мелкие стычки и перебранки между ними перешли в открытую враждебность. Ругань неслась из закрытой хижины почти беспрерывно. Хива била пса, и тот, не оставаясь в долгу, кусал ее. После каждой стычки девушка выбрасывала его за дверь – но спустя какое-то время запускала обратно, и между ними наступало что-то наподобие перемирия. Мне однажды удалось заглянуть в ее жилище: девушка сидела на циновке, и ее красивое тело выглядело неухоженным, отощавшим. Напротив нее в углу съежился пес – одичавший и косматый. Во взгляде зверя, коего Хива явно всячески избегала, читалась до ужаса отчетливо гневная, почти человеческая страсть – такой мне не приходилось видеть ни у одного животного. На губах у обоих пузырилась пена…
Как-то вечером в военный лагерь пришла мать Хивы и, сопровождая странные жесты маловразумительными звуками, кажется, испросила помощи. Должно быть, случилось что-то из ряда вон – если происшествие сумело вывести полоумную старуху из ее привычного одурелого оцепенения!
Стоило нам ступить под своды хижины, как пес отскочил в сторону. Девушка, вытянув истощенное тело в струну, лежала на циновке – бездыханная. Из открытой раны у нее на шее фонтаном била кровь. Мы поспешно попытались остановить кровотечение, хотя и так было ясно, что сделать ничего не сумеем.
В последний момент придя ненадолго в себя, Хива приподнялась. Один из солдат изо всех сил огрел пса прикладом, переломив ему хребет, и пинком отшвырнул в угол. Оттуда стекленеющим взором, на диво выразительным, зверь уставился в глаза девушке. И из глаз Хивы, поверьте мне, не меньшая ненависть струилась – для человека на грани смерти совершенно несвойственная. С огромным напряжением она попыталась сесть; одну худую руку воздела, будто проклиная, – и с бескровных губ резко слетели неразборчивые, больше напоминающие хрип слова:
– Ты прекрасно знал, как поступить… ты… Разве же ты – не он?.. Разве в тебе – не его дух?.. Я ведь сама видела, как твоя мать-вурдалачка лизала кровь… твою кровь!
Она кричала, покуда не завалилась набок, и все не отрывала взгляда от пса; и тот, как будто поняв ее слова, а может, просто из-за того, что близилась его смерть, тоже погрузился всецело в себя. Оба умирающих неотрывно смотрели друг на друга: девушка – и убийца ее возлюбленного, а теперь и ее самой.
– Пес! – воскликнул, после того как умолк Фастинс, скептик, своим комментарием и подтолкнувший полковника рассказать эту историю. В его голосе явственно звучал страх. – Пес… значит, вы хотите сказать…
Старик, однако, ничего добавлять не стал, а только потянулся снова к курительной трубке. Его светло-голубые мудрые глаза смотрели куда-то вдаль, за спину мне и человеку, сидящему по соседству.
Перевод с немецкого Григория Шокина
