Ли Хсейн бесформенной тенью сгорбилась у входа в дом. Когда-то слава о ее красоте гремела по всему Кантону. Именно о такой девушке, наверное, думал автор «Оды пеонам», когда писал: «Прелестью своей низвергала она царства». Увы, юность Ли Хсейн угасла, подобно догоревшему закату, и даже последний румянец ушел с вечернего небосвода. Остались только морщины, шрамы, старость… и кожа, грубая и желтая, словно гусиная. Большие черные корабли прожитых лет исподволь уплыли в море, бросив Ли Хсейн совсем одну, позабытую всеми, сломленную, разжиревшую старуху, чье очарование некогда было почти легендарным.
Семья у нее тоже вся умерла: кто от горя, кто от дряхлости, кто от, казалось бы, пустячного недуга. Так или иначе, все они покинули этот мир; все прошли через ту большую дверь, сулящую новое начало, а может, конец – зависит от точки зрения… уцелела только Ли Хсейн. Ли Хсейн – и великолепный желтый веер, взбрызнутый кармином. И вот она сидела у входа, наблюдая, как боги гор тянут к себе с равнин одеяло тьмы. Ее улочку почти уже скрыл покров ночной тайны, каковая и есть Кантон, и только единственный луч света из дома все еще прорезал черноту, борясь за жизнь. Желтый и трепетный, он падал на веер, и тот мерцал, отражая его лабиринтом фантастичных переливов оранжевого, золотого и ярко-красного. Казалось, веер отвергает этот свет, отшвыривает прочь. А Ли Хсейн так и сидела бесформенной грудой и что-то мурлыкала, без конца взмахивая им. Напевала надтреснутым старческим голосом исковерканные мелодии, невнятицу, что могла быть как проклятиями, так и молитвами.
Изменчивая круговерть времени довольно странна и непостижима. Считаные годы – и тебя выбрасывает из одного плана бытия в другой. Все меняется так разительно, словно ты на другой планете. Китайская женщина и без того глубоко внизу, ее положение не многим лучше, чем у домашнего скота или собаки. Ей никогда не дозволяют идти рядом с мужем по улице, и лишь изредка тот дарует возможность поесть за одним столом, а если жена не угодит, может безнаказанно избить ее до беспамятства. Однако все это не относилось к Ли Хсейн. Она смотрела на мужчин свысока, глумилась в открытую, и те даже не пытались противиться. Ли была единственной свободной женщиной на весь Китай.
Стоило ей улыбнуться, и мужчины забывали про все на свете. Рассказывают, что из-за ее улыбки Лу Вон, некогда известный коммерсант, благополучный семьянин и радость своей матушки, ушел из отчего дома и забросил дела. Торговля, банки, обширные чайные плантации – все это утратило важность, а когда обрушились неудачи и богатство исчезло, вместе с ними исчезли улыбки Ли Хсейн. Однажды утром тело Лу Вона обнаружили на речном берегу под слоем желтого ила. Никаких следов насилия, только губы вырваны.
И это лишь одна из череды трагедий, связанных с именем Ли Хсейн. Руки прелестницы добивался портовый агент по имени Чан. Его тоже потом нашли в речном иле, мертвым и без губ. После второй смерти начались пересуды. Никто не обвинял в лицо, но люди шушукались. Ли называли ведьмой, дщерью змеи, питающейся только человеческой кровью. И все же многие отказывались верить столь диким слухам. Среди защищавших ее выделялся Линь Син, ученый и знаменитый философ, львиную долю времени посвящавший глубоким медитациям в холмах. Линь Син преклонялся перед красотой и верил: прекрасное не может быть порочным. При встрече с Ли Хсейн его сердце чуть не выскочило из груди от любви. Эта богиня стоила того, чтобы сделаться ее преданным слугой! Она превосходила благоуханностью цветы и восхищала сильнее льдистых закатов и рассветов над желтым морем.
Их любовь тем летом была чудесной, словно в сказках. Шепотки о Ли Хсейн затихли. Линь Син ее обожал. Сильнее любить попросту невозможно.
Однажды она вернулась домой, вереща и безудержно рыдая. Линь Син, ученый, погиб, и ее жизнь лишилась красок. В слезах, стеная, Ли Хсейн била себя в грудь и взывала к спящему под Кантоном змею-кровопийце, моля ее пожрать. Тем вечером весь город погрузился в траур. Соседи тоже причитали и скорбели.
Когда на ученого напала пума, влюбленные бродили в горах далеко от Кантона. Линь Син безоружным схватился со зверем, пытаясь выиграть для спутницы время на побег. У него получилось, но он заплатил жизнью.
Подруги Ли оплакивали беднягу ровно до тех пор, пока не нашлось его тело. На трупе не было ни царапинки. Ни единого следа борьбы. И смерть произошла не так уж недавно, а еще у него не доставало губ.
После того случая Ли Хсейн начали чураться. Люди отворачивались от нее, встретив на улице, бормотали охранные заклинания, переступая ее порог. А она продолжала улыбаться, хоть и избегала общения с кем-либо.
Примерно в то время у нее и заметили этот красно-оранжевый веер, украшенный диковинными узорами. Она прятала за ним лицо от встречных на грязных извилистых улочках Кантона.
Шли годы. В ее доме сменялись возлюбленные, но все мужчины были людьми пришлыми, и никто не задавал вопросов, когда они появлялись и исчезали. Может, и умирали. Как знать?
Ли Хсейн так и не вышла замуж. Со временем красота ее поблекла, огрубевшую кожу изрезало морщинами, губы раздулись. Все ее тонкие черты, казалось, соскользнули со своих мест. Нос расширился, и ноздри теперь отстояли дальше. Волосы утратили блеск. Тело все больше тяжелело и под конец превратилось в бесформенную тушу. Ежевечерне Ли Хсейн сидела с веером у порога. Годы ее не пощадили. Каждый отбирал толику очарования, пока не осталось ничего.
Однажды на постаревшую красавицу наткнулся Джон Степплинг, исследователь из Америки. Она, как обычно, мурлыкала невнятицу, сидя у двери. Американец был наслышан об этой легендарной женщине. Она улыбнулась ему и мягко предложила:
– Не желаете ли войти? Я вам спою. Таких песен вы еще не слыхивали…
Американец принял приглашение. С изрядной дозой стонов и охов Ли Хсейн грузно поднялась на ноги – эта огромная, размахивающая чудовищным веером туша. Полутемным коридором она провела гостя в широкую, просторную комнату, полную мягких голубых огней и насыщенных ароматов, увешанную богатыми гобеленами. У самой дальней стены приткнулась курильница – из нее к сине-зеленому светильнику поднималась серая змейка дыма.
Хозяйке льстил приглушенный свет. Ее морщинистые щеки значительно посвежели. Нос тоже преобразился, и губы стали тоньше.
Она исчезла за дверной занавеской, и Степплинг на несколько минут оказался один среди густого запаха благовоний. Наконец вернулась преображенная Ли. Теперь на ней был красно-оранжевый наряд из мягкой, льнущей к телу ткани, в руке она держала свой диковинный веер. Выйдя на середину комнаты, Ли Хсейн запела. Она пела о любви и волшебстве, о зеленых лужайках, где под сенью ив струятся речушки, о молодости, смехе и юной любви; о цветах, о великолепных пионах, преследуемых солнцем… Постепенно в ее песню вплетались новые голоса, жалобные и приглушенные.
Голубые огни притухли и стянулись к ней одной. Дальние углы утонули в тенях, но там, где тихо покачивалась она, полыхал свет. Ли Хсейн молодела на глазах, будто своим оранжевым веером смахивала прочь годы. Она даже выглядела стройной. Ее глаза сверкали, как черные драгоценные камни, утончившиеся губы стали удивительно красными, а зубы поблескивали, подобно резной слоновой кости в ночи. Щеки разрумянились, голос обрел мелодичность и сладостность летнего ветерка, ласкающего цветы в саду. А к пению то и дело присоединялись новые голоса.
Степплинг не сводил с нее удивленных глаз, совершенно позабыв о притягательном и шумном городе за стенами. Жуткая вонь, исконная кантонская черта, утонула в запахе сжигаемых благовоний. Американца, как и множество возлюбленных, павших жертвой чар Ли Хсейн до него, заворожило великолепие этой женщины. Старая в действительности, она обретала юность, когда пела о любви, потому что любовь не подвластна времени. Степплинга тянуло к хозяйке дома против его воли. Он словно обратился в камень, не имея сил пошевельнуться. Привлекательность Ли Хсейн дурманила, хоть и действовала тоньше опия и гашиша.
В попытке разорвать незримые узы Степплинг переключился на веер. Под его взором ярко-красные пятна постепенно обрели форму. Они двигались. Они оказались губами и пели вместе с Ли Хсейн. Страшный то был момент: все эти живые рты наводили жуть. Издаваемые ими тихие звуки сплетались с голосом Ли Хсейн, одалживая ему волшебную силу.
Степплинг потрясенно вскочил на ноги. Он уже порвал узы, освободился, вернул себе власть над телом. Ли Хсейн сбилась, а потом и вовсе затихла. Свет, оживлявший ее глаза, угас, со щек сошел яркий румянец, нос и губы раздулись, тело потеряло привлекательность. Ли Хсейн попыталась остановить беглеца, но Степплинг оттолкнул ее так яростно, что она не устояла на ногах.
Всего раз американец обернулся. Тело Ли Хсейн недвижимо распростерлось под сине-зеленым светильником. Огромный веер на лице чуть подрагивал – словно все те красные рты, что слагали его, искали ее губы.
Перевод с английского Анастасии Вий