16 июля

Нас застигло одно из самых сильных затиший. В трюме стоит вода. Еды у нас, считай, не осталось. Все скрыто от глаз туманом. Признаюсь, я безнадежный трус. Ситуация меня ужасает. До чего же выразительное слово – отчаяние… стоит даже написать его крупными буквами: ОТЧАЯНИЕ. К счастью, сегодня утром на палубу шлепнулась, прыгнув из воды, летучая рыба…

17 июля

Туман рассеялся, но облегчения не предвидится, а уровень воды в трюме поднялся на несколько дюймов. Мы семеро всю ночь работали с насосами. Томпсон казался угрюмым и склонным к бунту. Ему можно позавидовать. Он все еще цепляется за эгоизм и воображает себя очень проницательным и важным человеком. У меня не хватило духу сердиться на него. Бедняга! Он не знает, как близко мы находимся к скалам. Я, конечно, говорю фигурально. В данный момент мы находимся в открытом море, в тысяче миль от суши, и наш руль вышел из строя. Мы бесцельно дрейфуем. Поистине прекрасная ситуация для капитана «Спрута»! Три месяца назад у меня была полная команда и полные паруса, а теперь… Холера – штука неприятная! Черт побери, холера – штука неприятная…

18 июля

Потерял всякую надежду. Благодаря отчаянному труду нам удалось удержать уровень воды в трюме, но припасы кончились. Мы откачивали воду и чертыхались на голодный желудок в течение пятнадцати часов. Буллен потерял сознание. Он упал в обморок, как и остальные, но, слава богу, его лицо не почернело. Выходит, с холерой покончено. Я готов поручиться за свою репутацию. Благодаря быстрой утилизации тел холера была подавлена в зародыше. В зародыше, я сказал? Ха! Когда человек теряет три четверти своей команды, он не может здраво мыслить. Поветрие ушло, оно не могло задержаться надолго… и я молю небеса о том, чтобы нас оно не успело коснуться.

19 июля

Произошел поистине курьезный случай. Сегодня на борт поднялась еще одна летучая рыба, и Томми Уэллс прыгнул за ней. Метнулся к добыче головой вперед, как пес, только что спущенный с поводка. Но он поймал ту рыбу. Он поймал ее двумя руками и умял ее в сыром виде, вместе с костями.

– Что за дьявол в тебя вселился! – крикнул Уэллсу Томпсон, а великан Джонни Бельциг просто страшно выругался. У меня немного кружилась голова, и я ничего не сказал, хотя и был немного расстроен. Мы могли бы разделить ту рыбу как минимум на двоих… да, случай выдался, как я уже сказал, курьезный.

20 июля

Наше положение безвыходное. В воздухе – ни дуновения, и Бельциг присоединился к Буллену. Они оба внизу, не в состоянии пошевелить даже рукой, а Буллен очень близок к смерти. Однако, как ни странно, нам впятером удается удерживать воду в трюме на низком уровне. Но мы устали, очень устали.

21 июля

Нам есть за что быть благодарными. За двенадцать часов вода не поднялась ни на дюйм, а мы ведь даже не откачивали ее. Мы слишком устали, чтобы откачивать воду. Мы лежали на палубе, ругались и строили рожи небу, но ни разу не упомянули о еде. Но Томпсон как-то странно высунул язык. «Засунь эту тряпку себе в рот», – прикрикнул я. Это, конечно, было грубое замечание по отношению к умирающему с голоду человеку, но я очень страдал. Почему я продолжаю вести записи в этом журнале?

22 июля

Мы спасены! Кто мог предвидеть такую невероятную удачу? Судьба преподнесла нам лодку с провизией и отменного компаньона! Он назвался единственным выжившим с судна «Принцесса Клара» – вы наверняка слышали о нем. Из Фриско никогда не отплывал более прекрасный бриг. И как-то раз он пропал: шторм и течь сделали свое дело. Шестерым или семерым удалось спастись на баркасе, но мой друг – я называю его так, потому что он спас нас всех! – да, мой друг выбросил их тела за борт. Они, конечно, умерли перед этим. Давайте лучше поясню: они умерли от испуга или от того, что перепили соленой воды, а моему другу не понравилось общество трупов. Поэтому он, естественно, просто избавился от них. Такая у него история, и я принимаю ее как факт. Я же не из тех, кто лезет в чужие дела и задает вопросы. Достаточно того, что он принес нам провизию и веселую компанию. Мы начинали уставать друг от друга: нас было всего-то семеро. Он называет себя Франциск де ла Вега.

24 июля

Де Вега пробыл с нами уже три дня. Он умело ведет судно, и я предоставил ему каюту помощника капитана. Помощнику больше не нужна каюта, так как он прохлаждается на дне океана. Отличный парень был этот помощник капитана. Он ушел первым. Но я не должен ворошить старую золу. Де Вега высок и удивительно худощав, и я никогда не видел более бледного человека. У него осунувшееся лицо и огромные глаза, буквально поглощающие любого, к кому обращены. В его взгляде есть что-то опустошающее – чувствуется в нем, я бы сказал, тяжесть веков. У него высокий лоб, желтый и сухой, как пергамент, а нос изогнут, будто ятаган. Как ни странно, Де Вега напоминает мне Ашера из рассказа Эдгара По. Я говорю «странно», ибо, кроме внешности, у этого человека нет ничего общего с аристократичным невротиком из той истории. Он по-мальчишески весел и совершенно не склонен к унынию. Его манеры простодушны и очаровательны. Он все время улыбается и уверен в себе; горазд рассказывать анекдоты, по своему бесстыдно-грубоватому юмору близкие к раблезианским. Он обладает замечательными познаниями в медицине – или, точнее сказать, в целительстве, поскольку не использует лекарств. Тем не менее наш Де Вега отменно излечил Буллена и здоровяка Джонни Бельцига. Из нас восьмерых получилась веселая команда. Он дал нам новую жизнь, новую уверенность. Его присутствие доставляет нам радость. В нем есть одна любопытная особенность: его руки холодные и почти безжизненные. В них нет крови. Я никогда раньше не видел таких рук у человека. Еще и ногти удивительно длинные.

27 июля

Де Вега стал больше держаться в стороне. Этим утром он заперся в каюте и отвечал на мои тревожные вопросы через замочную скважину. Но я был слишком занят, чтобы выказать удивление. В воздухе чувствовалась необычная прохлада, предвещавшая ветер. Томпсон, Уэллс и я отчаянно трудились, чтобы подтянуть марсели. Остальные слишком устали, чтобы работать, и я не стал их журить. При первых признаках ветра моральный дух экипажа поднимется – и вот тогда-то, надеюсь, мне удастся вернуть былую дисциплину.

28 июля

Я беспокоюсь за Де Вегу. Сегодня утром он вышел на палубу с таким измученным видом, что я отошел от гакаборта, где стоял, и, держась одной рукой за штормтрап, пересек палубу, чтобы успокоить его. Его глаза умоляюще заглянули в мои.

– Всю ночь не спал, – пожаловался он. – Корабль сильно кренит. Сильные штили, безусловно, заставляют его крениться…

– Так и есть, – ответил я. – Но на палубе крен ощущается не так остро. Если хотите, то можете отнести свои постельные принадлежности наверх и спать вместе с остальной командой на досках. Но не пугайтесь, если летучая рыба посреди ночи ударит вам в лицо.

Де Вега улыбнулся.

– Спасибо, – сказал он. – Идея мне нравится. Сегодня вечером я все перенесу.

29 июля

Скоро, несомненно, прибудет ветерок. Все знамения указывают на это. Я лихорадочно работал над починкой руля. Я думаю, что в крайнем случае смогу управлять довольно хорошо, но надеюсь, что ветер не подует, пока мы не будем лучше подготовлены.

Прошлой ночью Де Вега спал на палубе вместе со всей командой, и сегодня утром он выглядит на десять лет моложе. Его щеки раскраснелись, а зеленоватые круги под глазами исчезли. Но Томпсону нездоровится: жалуется на боли в груди и еще на моих глазах разок-другой харкнул кровью. Он ненормально бледен.

30 июля

По-прежнему безветренно. Томпсону худо. Он лежит в своей каюте и стонет, а я для него и сделать-то ничего не могу. Его бледность вгоняет в оторопь. Даже губы у бедолаги – и те без кровинки. Он жалуется на то, что «кошка мяучит», хотя, конечно, никакой кошки тут нет. Де Вега как-то слишком уж равнодушен к нему. «Ничего не могу для него сделать», – твердит он как заведенный и все пожимает плечами. Его глаза в такие моменты походят на тлеющие угли, и я впервые замечаю в этом человеке неприкрытую жестокость. Он совсем не тот, за кого себя выдает!

31 июля

Сегодня утром умер Томпсон, и Де Вега даже обрадовался его смерти. Что это значит? Откуда такая внезапная перемена в человеке, решительно всем обязанном нашей щедрости? Ну да, его прибытие обеспечило нас пищей – но ведь и мы вырвали его из самой пасти моря! Экая неблагодарность с его стороны! Люди – крайне презренные существа, и я потерял в них веру. Де Вега ничем не отличается от остальных – злорадствует над неудачей ближнего своего! Улыбался даже тогда, когда я отслужил заупокойную службу и сбросил тело бедного Томпсона в море. Только представьте!

1 августа

Ветра по-прежнему нет. Я был бы рад любому дуновению после того, что чувствовал сегодня. В атмосфере этого корабля есть что-то неестественное. Даже кок заметил это.

– Небывалые дела, – сказал он, – чтобы на судне так пахло. И логово этого парня, Де Веги… Фу! Там не только смердит, там еще и…

Я зажал ему рот рукой.

– Ты идиот, – бросил я. – С Де Вегой все в порядке. Не знаю, что заставило его вчера улыбнуться, когда я отправил беднягу Томпсона в отставку, но он неплохой парень. – Тут я понизил голос: – Он никогда ни на что не жалуется, и его компания весьма вдохновляет. Ребята не смогли бы без него обойтись. Когда Де Вега открывает рот, чтобы рассказать одну из своих удивительных историй, у всех возникает ощущение, что он знает больше, чем десять обычных людей. И та байка про испанскую инквизицию – ею он напугал Бельцига вчера утром – была такой реальной, такой живой…

– Я просто не доверяю ему, – промолвил этот упрямый дурак. Я поморщился и холодно заметил, что ничего не может быть абсурднее предрассудков ленивого сынка корабельного повара. Но должен признаться, что запах в каюте Де Веги привел меня в ужас. Я вошел туда, когда сам Де Вега был на палубе, и от смрада чуть не упал. В этом месте пахло как в адском склепе. Запах разлагающихся моллюсков смешивался с особенно неприятной и едкой вонью, необъяснимым образом напоминавшей о недавно пролитой крови. Однако в каюте не было никаких признаков того, что что-то не так. Я был в таком ужасе, что почти сразу ушел, громко хлопнув дверью. Сегодня вечером я сильно напьюсь. О, я великолепно напьюсь! Ударю лицом в грязь – но какое это имеет значение?

2 августа

Де Вега стал жестким и циничным. Клянет моих людей на чем свет стоит, не хочет и со мной говорить.

Сегодня утром молодой Томми Уэллс спустился вниз и прилег. Он был белым, как брюхо кальмара. Я велел ему раздеться и осмотрел все тело в поисках признаков изменения цвета кожи. Мне подумалось, что, возможно, холера приняла новую форму. Как и грипп, холера может проявляться любопытными и удивительными способами. Я никогда не читал о том, чтобы холера высасывала кровь из человека, но – не хотел рисковать.

Что ж, холеры на Томми не проявилось. Зато проявился укус. Что-то тяпнуло паренька прямо в грудь: в центре торса расплылось круглое пятно, и в самой его середине виднелась пара острых разрезов, откуда сочились кровь и гной. Мне это не понравилось. Томми тоже. Когда он увидел рану, то сел прямо и спросил меня, знаю ли я каких-нибудь тропических насекомых, способных на такую дьявольщину.

– В тысяче миль от суши нет насекомых, – отрезал я. – Не неси чепухи.

Томми укоризненно посмотрел на меня.

– Слепни, – сказал он. – Их часто можно встретить на борту. Вы же знаете это не хуже меня. В этом вонючем трюме они могли вырасти величиной с китов. Иначе и быть не могло. Я вообще ничего не почувствовал – даже не осознал, что меня укусили.

– Думаю, слепни тут не при делах, Томми, – сказал я. – Тварь, укусившая тебя, вышла из моря. Ты же когда-нибудь видел на рыбе ранку от рта миноги?

– Видел так же хорошо, как вас сейчас! – воскликнул Томми. – Но как минога могла добраться до меня? Я не спал на дне морском. Я спал на палубе и был укрыт. Полагаю, минога перелезла через перила, походила кругом и наконец решила, что из меня получится вкусное сочное блюдо. Затем, осмелюсь предположить, она приподняла одеяло, забралась ко мне под рубашку и кормилась мною до утра. Конечно, у миноги хватило бы ума уйти и перепрыгнуть через борт до рассвета. Такова ваша теория, капитан?

Я был на удивление терпелив с этим мальчишкой до поры, но сейчас его легкомыслие почему-то задело меня.

– Эта теория лучше, чем твой бред о слепнях, – сухо ответил я.

Томми мрачно улыбнулся и повернулся на другой бок на своей койке.

3 августа

Сегодня вечером я спустился в преисподнюю. Что-то бродит по ночам на этом корабле. «Язва, ходящая во мраке», говорите… интересно, видел ли библейский пророк то же, что я всего лишь чувствовал! Я очнулся от тяжелого сна, когда понял, что нечто недреманное нависло над моей кроватью… Но каюта была погружена в темноту, и я ничего не мог разглядеть, даже тени. Но услышал, как что-то всхлипнуло. И почувствовал запах – запах разложения, такой сильный, что в ноздрях зачесалось. Существо надо мной сглотнуло судорожно – не ради того, чтобы воздух втянуть, нет… просто сглотнуло, и все. Я попытался встать, но тварь положила мне тяжелую руку на голову и заставила откинуться назад. Рука эта оказалась скользкой, точно лягушка.

4 августа

Сегодня на палубе произошел необъяснимый инцидент. Я вынужден признать, что Де Вега сошел с ума. Уокер по прозвищу Рыжий работал над креплениями, и его рука случайно соскользнула. Он сильно порезался. По его руке текла кровь, и мы все испугались, что он повредил артерию. Его нижняя губа задрожала, но Рыжий не жаловался и не кричал. Он просто направился нетвердыми шагами к кубрику, зажимая рану здоровой рукой. Де Вега стоял над подветренными шпигатами, и это зрелище почему-то встревожило его. Он вскинул руки и сломя голову рванул прямо к Рыжему. Тот увидел такое дело – и застыл, озадаченный и немного обнадеженный. Он вспомнил о способности Де Веги исцелять. Через мгновение Де Вега схватил его за раненую руку, с силой сжал ее и спрятал под рубашку. Он прижимал запястье Рыжего к своей груди и казался ужасно взволнованным. Его глаза выпучились, щеки посерели, на лбу выступили капельки пота. Де Вега прилагал огромные усилия, чтобы чего-то добиться, но мы не могли догадаться чего. Ситуацию я не понимал. Я шагнул вперед, чтобы вмешаться, но, когда подошел, Де Вега уже отпустил Рыжего, и тот теперь с ужасом и изумлением осматривал свою руку.

– В ней нет крови, – простонал он. – И, боже мой, она холодна как лед!

Де Вега нахмурился.

– Я не ожидал благодарности, – мрачно сказал он, – но ты не имеешь права жаловаться. Я вылечил твое запястье. Оно больше не будет кровоточить – какое-то время!

Не знаю, что и думать. Действительно ли Де Вега сумасшедший? Или он овладел какой-то чудовищной магией исцеления?

5 августа

Рыжий Уокер мертв. Сегодня утром я избавился от его тела – бледного и окоченевшего. Я заметил необычное изменение цвета кожи над раной на запястье Рыжего. Ниже локтя его рука сделалась ярко-зеленой. Не могу это объяснить. Возможно, виной всему заражение крови, но мне не нравится Де Вега. Я ему больше не доверяю. Его присутствие стало для меня очень уж неприятным.

Сегодня ночью что-то снова наведывалось ко мне. Оно склонилось над моей головой, и я услышал, как оно сглотнуло.

6 августа

Нашел одну книгу в корабельной библиотеке – и теперь не знаю, что и думать. Если честно, мне жуть как страшно. Это один из сорока томов, пропитанных соленой водой, – и очень древний к тому же: страницы все желтые и слипшиеся, углы обтерты, блок расколот. Выпущена она якобы в 1823 году. В этом, в общем-то, ничего странного нет: книги столетней давности отнюдь не редкость на судах-клиперах, спущенных на воду еще до начала века насущного. Из любопытства я порылся в этом хламе, ища какое-нибудь легкое чтиво, способное хоть на секунду отвлечь меня от ужасов моря, неба и неизвестной чумы.

Наскоро перелистав страницы маленькой книги, я потешился нелепицами, зачем-то увековеченными на ее грязных желтых страницах. Это был сборник под названием «Зимний вечер», и неуместность этой печатной продукции позабавила и восхитила меня. А потом я наткнулся на один отрывок… и мне тут же стало не до смеха. По рассказам отца Фейджу, в месяце Юноны[74] в 1674 году несколько молодых людей прогуливались по пляжу в Бильбоа, когда один из них, по имени Франциск де ла Вега, сказав, что слышит чей-то голос из-под волн, прыгнул в море и будто бы утонул. Примерно пять лет спустя рыбаки в окрестностях Кадиса стали замечать фигуру человека, плававшего как рыба и иногда уходившего под воду. Они говорили, что почти все его тело было покрыто чешуей или твердой шагреневой кожей. Описав курьез, отец Фейджу ушел в пространные философские размышления о том, что могло призвать Франциска, и о том, может ли человек, неузнаваемо преобразившись под действием каких-то неизвестных сил, стать полноправным морским обитателем.

7 августа

Сегодня утром я показал Томми Уэллсу книгу. Он медленно прочел нужный фрагмент, и его лицо буквально пожелтело, а маленькие голубые глазки сузились.

– Мы должны действовать немедленно, – сказал он.

У нас есть план. Сегодня вечером мы с Томми будем спать вместе. У нас при себе будет автоматическое оружие и острый нож. На нож мы уповаем особо: все сегодняшнее утро обсуждали вампиров.

– В сердце нужно вонзить кол или лезвие, – сказал Томми.

– Это если вампир обычный, – резонно заметил я, – а как быть с морским вурдалаком?

Томми пожал плечами, чтобы скрыть ужас и неуверенность. Он очень утомлен. И все же мы полны решимости дорого продать свою жизнь.

8 августа

Все кончено! Бедного Томми больше нет, но и Де Вега нас больше не побеспокоит. Я ошеломлен, я в ужасе – но должен все это записать. Я в долгу перед Томми. Он хотел бы, чтобы это было отмечено. Томми всегда был методичен и настаивал на соблюдении правил. Я должен занести описание событий в журнал, чтобы почтить память этого парня.

Мы не спали, каждый на своей койке, когда дверь открылась. Мы услышали, как дверь скрипнула на петлях. В комнату вторглось нечто невыразимое. Мы услышали, как существо сглотнуло. Томми схватил меня за руку, и я приготовился чиркнуть спичкой. Я подождал, пока существо, перемещаясь мягкими, скользящими маневрами, заставляющими все тело в страхе подбираться, приблизилось к изножью моей койки. Его зеленые неживые глаза стали смутно различимы в почти полной темноте. Оно наблюдало за мной, и я понял, что темнота – не помеха его зрению. Я запалил спичку. Моя рука ужасно дрожала, но я поднес огонек к сальному фитилю свечи, и блики света заплясали по стенам…

Но оно не бросилось на меня. Вместо этого оно напало на Томми.

Я слышал, как бедный парень сдавленно вскрикнул. Проскользнув мимо меня, тварь опрокинула свечу, и мы снова оказались во мраке. Я увидел, как что-то длинное, зеленое и скользкое взвилось к самому потолку каюты, и услышал ужасный крик Томми. Но в течение тридцати или сорока секунд больше ничего не видел и не слышал. Я был не в состоянии ни двигаться, ни думать. Я присел на край своей койки, и сердце у меня подкатило к горлу, едва-едва не выпрыгивая из груди.

Я увидел, как два человека бьются и задыхаются на полу. Услышал судорожный вздох и тихий стон, а затем ночь огласилась криками Томми. Он кричал, и кричал, и кричал.

– Держись, Томми, я иду! – рявкнул я и, нашарив под ногами свечу, зажег ее снова. При этом изо всех сил избегал смотреть на нашего врага. Я знал: стоит мне разглядеть его в подробностях, и я стану в коленках слаб, да и свечу, чего доброго, уроню. Я подождал, пока фитиль разгорится, и тогда… только тогда я решился взглянуть.

Что-то забралось на Томми. Что-то накрыло его и, казалось, готовилось сожрать, как змея, обвив кольцами. В злобном, искаженном лице твари и в руках с длинными когтями я узнал отголоски образа Де Веги. Но это был скорее какой-то морской демон, проступивший наружу из человека, нежели сам человек; желеобразное, смахивающее на угря чудовище, но точно не угорь, не человек и не что-то, в принципе известное этому миру. Тело Де Веги удлинилось, обвило и сдавило Томми в диком удушающем захвате. Но хуже всего было то, что почти все оно было покрыто зеленоватой чешуей, а на груди у морского отродья влажно пульсировало кольцо из мерзких вспухших алых присосок, или дополнительных ртов, что напоминали рты миног. Присоски эти – или рты – с жадностью впились в бедного Томми. С каждой секундой парень терял все больше крови, его крики становились все громче. Во все испуганные глаза он смотрел на меня, пока с губ у него летели невнятные мольбы и пустые проклятия. В том взгляде я различил вызов – и немой призыв.

Я вспомнил о револьвере, лежащем на моей койке, обернулся и лихорадочно нащупал оружие. Наконец я нашел его. Стиснул рукоятку и прицелился. Прицелился в Томми и в то, что атаковало его.

Я выстрелил в Томми и чудовище разом. У меня не было намерения щадить парня, ибо я знал: он этого и сам бы не захотел. В страдающих глазах Томми читалась решимость висельника. После того как я попал в них, у меня перед глазами все поплыло. Предметы сливались, слипались во что-то неразличимое, а потом снова дробились и разбегались по сторонам. Пол сливался с потолком, стулья – со столом и койками…

У меня сохранились смутные воспоминания о том, как я выволок два тела на палубу и сбросил их за борт. Я помню, что одно тело было длинным, скользким и странно тяжелым. Другое было удивительно легким. Прежде чем вынести длинное тяжелое тело на палубу, я вонзил нож ему в сердце. Полагаю, что черная гнусная кровь хлынула из раны и забрызгала мои руки и ноги. Но воспоминание об этом происшествии еще более смутное, чем тень сна. Застонало ли длинное зеленое нечто, когда я вонзил в него нож, и появилось ли в его глазах выражение несказанного счастья и благодарности? Слышал ли я хоть слово со стороны того другого тела, более легкого? Заходил ли позже в каюту Де Веги и дышал ли там свежим, чистейшим воздухом, продувавшим ее от угла до угла? Я не могу ответить на эти вопросы, но и не думаю, что они в принципе требуют ответа.

9 августа

Бриз! Бриз!

Великое затишье нарушено, и ветры гонят судно вперед. Я благодарю Бога за то, что к вечеру мы будем на пути во Фриско.

Перевод с английского Григория Шокина