– До чего же красен этот сумах!

Ирен Бартон пробормотала что-то банальное, ибо дерево вызывало у нее мучительные воспоминания. Ее гостья, ничего не заметив, продолжала:

– Знаете, Ирен, у меня от этого дерева мурашки бегут по коже!.. Не могу объяснить. Нехорошее какое-то дерево, недоброе. Почему, например, его листва красная уже в августе, хотя должна оставаться зеленой до октября?

– Что за странные мысли, Мэй! Дерево вполне обычное, хоть и навевает на меня грусть. Бедняжка Пестрик… Мы похоронили его там всего-то два дня назад. Идемте же, проведаем могилку.

Женщины покинули веранду, где происходил разговор, и неспешной поступью вышли на лужайку, где на краю, до ужаса одинокий, произрастал тот самый недобрый сумах. По крайней мере, миссис Уоткомб, проявлявшая к дереву столь живой интерес, сомневалась, а правда ли это сумах, ибо листва его имела странный, нетипичный вид, а ветви отличались сучковатостью и кривизной. Сейчас зелень пятнали брызги ярко-багрового цвета, но буйная листва не поникла, а будто распухла, словно дерево было больно.

Несколько мгновений женщины молча смотрели на жалкую могилку. Тишину наконец разорвал голос миссис Уоткомб: та, бросившись под дерево, вернулась с чем-то в руке.

– Бедный малыш! Такое роскошное оперенье, а весит легче пуха!

– Ума не приложу, что происходит с птицами, Мэй… – Миссис Бартон, сведя брови в черточку, разглядывала находку. – Разве что кто-нибудь подбрасывает яд. Мы постоянно находим их мертвыми по всему саду, и чаще всего – под этим деревом либо неподалеку…

Трудно сказать, слушала ли миссис Уоткомб. Мысли ее тем утром где-то блуждали, взгляд, прикованный к скрюченным ветвям сумаха, был задумчив.

– Забавно, что листья покраснели в такое время года, – удивленно произнесла она. – Мне вспоминается болезнь несчастной Джеральдины. Это дерево обладало для нее необычайным очарованием, вы ведь помните. Тогда оно было совсем алым, хотя стоял только июнь и едва закончилось цветение.

– Мэй, милая! У вас сегодня утром одни красные листья на уме! – ответила Ирен, разрываясь между досадой и веселостью. – Дался вам их цвет. Просто два дня стояла жуткая жара. Когда я хоронила бедняжку Пестрика, ни один листик не был тронут багрянцем.

Разговор вышел нелепым и тривиальным, и все же, когда миссис Уоткомб ушла, мысли Ирен невольно вернулись к роковой хвори кузины. Ее недуг стал для семьи совершенной неожиданностью. Бедная Джеральдина – всегда ведь отличалась столь крепким здоровьем и вдруг пала жертвой острой анемии! Никому не верилось, что спустя всего несколько дней сердечная недостаточность прервала ее беззаботную юную жизнь. Правда, это скорбное событие стало причиной чудесного поворота в судьбе Ирен и ее мужа, позволив им сменить тесный пригородный коттедж на восхитительный деревенский дом – Клив-Грейндж. Все здесь было наполнено для Ирен прелестью новизны, ведь она правила как хозяйка в этом очаровательном жилище всего одну короткую неделю. Хилари, ее муж, до сих пор не познакомился с потаенными прелестями дома, так как задерживался в Лондоне, распродавая свои деловые предприятия.

Минуло несколько дней, большей частью отданных радости обустройства и бесконечных перестановок в новом жилище. Багровые брызги на сумахе мало-помалу сошли на нет, листва снова позеленела, хотя и выглядела поникшей, точно ей не хватало влаги. Ирен обратила внимание на листья во время каждодневных визитов на трогательную могилку песика, где упорно пыталась посадить цветы, неизменно погибавшие, как бы она за ними ни ухаживала. «Такое чувство, будто здесь благоденствует только смерть», – думала она в мимолетные мгновения уныния, ища вокруг дерева мертвых птиц. Но ни одна не упала с тех пор, как миссис Уотком подобрала того дрозда.

Однажды вечером жара в доме сделалась невыносимой. Ирен вышла в сад, и ноги сами привели ее к голой могилке под сумахом. В неверном свете луны искореженные ствол и ветви напоминали грубоватое деревенское кресло. Почувствовав усталость, Ирен поднялась в эту природную беседку, где, откинувшись назад, с наслаждением вдохнула прохладный ночной воздух. Затем ее сморило, и во сне она с удивительной живостью увидела Хилари. Тот завершил дела в Лондоне и вернулся домой. Они встретились вечером у садовых ворот, и Хилари, раскинув руки, с пылом заключил ее в объятия, после чего сон начал стремительно меняться, все больше походя на кошмар. Небо странным образом потемнело, объятие стало жестоким и властным, а лицо, наклонившееся поцеловать ее в шею, больше не принадлежало ее молодому супругу: оно было злобным, порочным, искривленным, как ствол какого-нибудь погнутого непогодой дерева. Похолодев от страха, Ирен долго и тщетно боролась с видением и наконец проснулась от собственных испуганных всхлипываний, но, даже придя в себя, еще какое-то время оставалась под впечатлением от кошмара. В воображении ее сжимали, не позволяя пошевелиться, безжалостные руки. Лишь после слепой, полусонной борьбы ей удалось высвободиться, и она поспешила через лужайку к свету в дверном проеме.

На следующее утро миссис Уоткомб навестила Ирен:

– Какая вы бледненькая, милая. Нездоровится?

– Нет, всего лишь небольшая слабость. Эта местная погода дурно на меня влияет.

Миссис Уоткомб внимательно поглядела на нее. Лицо Ирен поражало бледностью, подчеркивавшей ярко-красное пятнышко на стройной шее – приблизительно дюймом ниже уха. Неосознанно подняв руку к шее, Ирен повернулась к приятельнице с объяснениями:

– Эта ссадина так болит. Наверное, вчера вечером я содрала кожу, когда сидела под сумахом.

– Под сумахом! – удивленно повторила миссис Уоткомб. – Весьма занятный поступок. За бедняжкой Джеральдиной тоже такое водилось незадолго до болезни, однако под конец она до ужаса боялась этого дерева. Бог ты мой! Сегодня утром оно опять красное!

Посмотрев на дерево, Ирен преисполнилась смутной неприязни. И то сказать, листья больше не выглядели поникшими, да и цвет их не был зеленым. Они вновь пестрели багряными пятнами, а крона обрела былую пышность.

– Тьфу! – выдохнула Ирен, торопливо направляясь к дому. – Оно будто из какого-то жуткого кошмара. У меня нынче страшно болит голова. Пойдемте и поговорим о чем-нибудь еще!

На протяжении дня жара стала еще более гнетущей, а сумерки принесли с собой странную неподвижность того рода, что обычно предшествует сильным грозам. Ни одна птица не завела свои вечерние трели, и дыхание ветра было таким слабым, что не шевелился ни единый листик; все замерло в безмолвном ожидании.

Часы между обедом и отходом ко сну всегда тягостны для тех, кто привык к компании, но оказывается предоставлен сам себе. Ирен вскоре охватило жуткое беспокойство. Сперва потолок словно давил на нее, а после сам воздух. Хотя все окна и двери стояли нараспашку, духота в доме становилась все нестерпимее. Отчаявшись, Ирен выбежала в сад, где по неожиданным всполохам на горизонте поняла, что грядет буря. Сама не своя, она какое-то время бесцельно бродила, порой останавливаясь и вслушиваясь в раскаты далекого грома, и в итоге ноги привели ее к пустынной могилке Пестрика. При виде нее Ирен почувствовала глубочайшее одиночество и горестно всплакнула, скорбя об утрате верного любимца.

Повинуясь безотчетному порыву, Ирен бросилась в уютные объятия старого сумаха и, утешенная ими, вскоре стала сонно клевать носом. Впоследствии воспоминания об этом мгновении были настолько смутными, что она никак не могла решить, и впрямь ли тогда забылась сном либо пережила необъяснимый кошмар наяву. Отчасти все это напоминало сон, виденный накануне, только еще более ужасный, ибо на этот раз начался он не с приятной грезы о муже. Вместо него Ирен тут же сжали в тисках сильные ветвеподобные руки, почти лишившие ее возможности дышать.

Вниз метнулась жуткая голова, изборожденная морщинами всех мыслимых грехов, и, подобно дикому зверю, набросилась на стройную белую шею жертвы. Омерзительные губы впились в кожу Ирен… Она сопротивлялась отчаянно, дико, исступленно; ее тускнеющему сознанию казалось, что дерево ожило и немилосердно оплетает ее ветвями, опутывая по рукам и ногам, разрывая платье. Нечто – возможно, лишь веточка – глубоко вонзилось ей в обнаженную шею. Боль заставила Ирен совершить героическое усилие; со сдавленным криком она высвободилась и, встревоженная внезапным мощным раскатом грома, на неверных ногах поспешила укрыться в безопасности своего жилища.

Добравшись до уютной гостиной, Ирен рухнула в кресло и часто, судорожно задышала. В открытые окна влетали порывы освежающего ветра, но несмотря на то, что в доме быстро стало менее душно, ей понадобился целый час, чтобы найти в себе силы доплестись до спальни. Там ее ожидало очередное потрясение. Она едва узнала в зеркале свое бескровное, осунувшееся лицо. Глаза потеряли блеск, губы побелели, кожа дрябло обвисла на усохшей плоти, как будто Ирен состарилась раньше срока. Меловую белизну шеи нарушало единственное цветное пятно – тонкая струйка засохшей крови. Взяв ручное зеркальце, Ирен тут же взволнованно ее изучила. Вновь открылась старая ранка. Место казалось воспаленным и напоминало след от укуса маленького и очень острозубого зверька. Болело ужасно…

Наутро в гостиную явилась миссис Уоткомб с предложением прокатиться в соседний городок. Потрясенная видом Ирен, она начала настаивать, что необходимо тотчас послать за врачом. Пока доктор опрашивал пациентку, миссис Уоткомб не переставала вмешиваться, упрашивая его изучить ранку на шее. Ирен и врач считали ссадину мелочью, недостойной внимания, но в конце концов последний немного озадаченно ее осмотрел и посоветовал наложить повязку. Доктор полагал, что Ирен страдает от некой анемии, и для скорейшего восстановления сил посоветовал ей вести как можно более спокойный образ жизни, хорошо питаться, чаще проветривать дом и принимать обычные в таких случаях лекарства. Однако, невзирая на утешительные меры, никто не чувствовал себя полностью удовлетворенным. Врачу недоставало уверенности. Ирен полагала, что у нее не может быть анемии, а миссис Уоткомб одолевали опасения, пусть и крайне туманные, но от того не менее тревожные. Дом она покидала, словно согнувшись под грузом забот. На пути через аллею ее взгляд остановился на старом сумахе: такой багровой и буйной его листва не выглядела со времен роковой болезни Джеральдины.

– Будь оно проклято, то кошмарное старое дерево! – проворчала она и, охваченная неясным предчувствием, добавила: – Мужу Ирен следует знать. Надобно немедленно ему телеграфировать.

Ирен вполне по-женски с пользой распорядилась предписанным ей покоем и затеяла уборку в чулане – единственной части дома, что пока оставалась неисследованной. Среди ненужного хлама ей попалась небольшая тетрадь, выглядевшая новой. С рассеянным любопытством Ирен подняла находку и с удивлением поняла: Джеральдина намеревалась использовать тетрадь как дневник. На странице имелась дата – всего за несколько дней до смерти бедняжки. Записей под ней не было, однако первые два листа, несомненно, отсутствовали. Когда Ирен положила тетрадь, из нее вылетел и упал на пол исписанный клочок бумаги. Она нагнулась, да так и застыла, от потрясения позабыв дышать, – рукою кузины на клочке было написано: «…сумах влечет меня с неистовой…»

Находка поневоле завладела мыслями Ирен. Не приходилось сомневаться, какое именно дерево имелось в виду. Речь шла о старом сумахе на краю лужайки. Он и Ирен влек с неистовой силой, но только сейчас она себе в этом честно призналась. Торопливо пролистав тетрадь, она обнаружила между последних листов горку бумажных обрывков – очевидно, две первые страницы дневника. Сгорая от любопытства, Ирен тут же принялась их переворачивать. На большинстве сохранилось одно коротенькое слово либо часть слова подлиннее, но иные крупные клочки обещали пролить побольше света на прошлое. Ирен, дрожа от нервного возбуждения, отнесла тетрадь на свой секретер и до вечера складывала порванные страницы.

Меж тем миссис Уоткомб была не на шутку обеспокоена внезапной болезнью Ирен. Ее бледность, вялое равнодушие ко всему, даже странная ранка на шее определенно давали достаточный повод встревожиться. В точности такие же симптомы за несколько дней до смерти проявляла Джеральдина. «Поскорее бы возвратился из отпуска деревенский доктор, знавший тот случай», – думала миссис Уоткомб: его заместителю прискорбным образом не хватало той авторитетной решительности, что столь успокоительно действует на пациентов, их родственников и друзей. Как давняя приятельница Ирен, она чувствовала себя в ответе за ее благополучие и телеграммой уведомила Хилари о внезапной болезни жены, посоветовав возвращаться без промедления.

Хилари срочность телеграммы настолько взволновала, что он отбыл из Лондона следующим же поездом и вскоре после темноты уже оказался в Клив-Грейндж.

– Где госпожа? – сразу спросил он служанку, вышедшую встречать его в холл.

– Наверху, сэр. Миссис Ирен пожаловалась на усталость и сказала, что приляжет отдохнуть.

Хилари поспешил в комнату жены, но не нашел никого. Он позвал ее, затем позвонил, вызывая слуг. Уже вскоре Ирен искал весь дом. Ее нигде не было. Имелась вероятность, что она могла отправиться к миссис Уоткомб, и Хилари уже собрался было к соседке, но тут доложили о приходе вышеупомянутой леди.

– Я увидела огни вашего кэба, – пояснила она в ответ на его вопросительный взгляд, не дав Хилари проговорить ни слова.

– Где Ирен?

– Ирен? Но, мой милый Хилари, разве она не здесь?

– Нет. Мы нигде не можем ее найти. Я надеялся, что она с вами.

Долю секунды лицо миссис Уоткомб являло собой картину чистейшего изумления, затем сменившегося озабоченностью, даже тревогой.

– Ирен у того дерева! Я уверена! Хилари, мы должны ее немедленно вызволить.

Ничего не поняв, Хилари проследовал за объятой волнением женщиной в сад. На пути через лужайку он не раз вслепую спотыкался. Было очень темно, жестокий ветер набрасывался с ударами, будто руки живого существа. Наконец впереди замаячило платье Ирен – едва заметное белое пятно на фоне кромешного мрака, местами скрытое оплетавшим ее старым сумахом. За искореженными ветвями проглядывало спящее тело. Ветви дико раскачивались под порывами ветра. Воображение Хилари разыгралось, ему стало казаться, что им с миссис Уоткомб приходится буквально вырывать Ирен из объятий дерева. В конце концов они вернулись под кров дома и положили свою недвижную ношу на диван. Ирен была без сознания и бледна как смерть. Лицо ее искажала гримаса мучительного страха. Давешняя ранка на шее, более не прикрытая повязкой, открылась снова и кровоточила.

Хилари бросился за врачом, а миссис Уоткомб со слугами перенесли Ирен в ее комнату. Сознание вернулось к бедняжке только через несколько часов, и все это время Хилари мягко, но непреклонно не допускали к больной. Растерянный и безутешный, он беспокойно бродил по дому. Внимание его привлекла необычная кучка рваных бумажек на столике жены. Он увидел, что Ирен пыталась их разобрать и даже успела кое-что сложить. Работа была завершена лишь наполовину, однако и то, что удалось прочесть, чрезвычайно его изумило:

«Старый сумах влечет меня с неистовой силой. Я ловлю себя на том, что невольно возвращаюсь в кресло в его ветвях, более того, делаю это против собственной воли. Ах, меня всегда посещают там кошмарные видения! В них я погружаюсь в самые глубины ужаса. Воспоминания о пережитом преследуют мой разум, и силы мои тают с каждым днем. Доктор Гастерс говорит об анемии…»

На этом Ирен остановилась. Едва ли сознавая, почему так поступает, Хилари решил завершить работу жены, но вскоре озяб от вползавшей в спальню утренней прохлады. Почувствовав, как задубело все тело, он оттолкнул кресло от стола. За дверью послышались шаги, и миг спустя вошла миссис Уоткомб.

– Ирен уже лучше, – не дожидаясь вопроса, объявила она. – Она сейчас спит здоровым сном, и доктор Томсон говорит, что непосредственная угроза ее жизни миновала. Бедное дитя совсем ослабело от потери крови.

– Мэй, скажите… что все это значит? Почему Ирен ни с того ни с сего заболела? Не понимаю!

Лицо миссис Уоткомб необычайно помрачнело.

– Даже врач признал, что этот случай ставит его в тупик, – очень тихо произнесла она. – Все симптомы указывают на внезапную и сильную потерю крови, хотя при острой анемии…

– Боже! Но… это ведь не как у Джеральдины? В голове не укладывается!

– У меня тоже. О, Хилари, можете посчитать меня сумасшедшей, но меня не покидает чувство, что здесь не обошлось без чего-то темного, чего-то ужасного. Еще три дня назад Ирен сияла здоровьем, и с Джеральдиной было так же, прежде чем ее свалила болезнь. Оба случая до ужаса похожи. Ирен пыталась рассказать про какой-то дневник, но, бедная, до того обессилела, что даже говорить связно не может.

– Дневник? Наверное, дневник Джеральдины? Должно быть, она имела в виду его. Я только что закончил складывать обрывки, но, по правде сказать, ровным счетом ничего не понимаю!

Миссис Уоткомб быстро пробежала глазами по строчкам, после чего изучила их уже тщательнее. Затем она зачитала вслух второй отрывок.

– Вот, Хилари, послушайте! Мне это кажется важным.

«Доктор Гастерс говорит об анемии. Молюсь небесам, чтобы он оказался прав: меня порой посещают мысли, предвещающие умопомешательство, не иначе… по крайней мере, люди так решили бы, если бы я осмелилась их поведать. Я должна бороться одна и никогда не забывать, что больным анемией свойственны нездоровые измышления. Зря я прочитала те до жути тревожащие слова у Баррета…»

– Баррет? Мэй, о чем это она?

– Дайте-ка подумать. Баррет? Вероятно, речь о «Деревенских преданиях» Баррета. Мне попадалась такая книга в библиотеке. Давайте сходим туда. Вдруг мы найдем ответы!

Книга нашлась без труда, к тому же отрывок, помянутый Джеральдиной, был отмечен закладкой:

«В Кливе мне напомнили еще об одном поверье, позабытом в наш просвещенный век. Издавна считалось, что вампиры, духи злобных умерших, по ночам способны принимать человеческий облик и прочесывать деревни в поисках жертв. Предполагаемого вампира в случае поимки хоронили, причем рот ему набивали чесноком, а в сердце вгоняли кол, вследствие чего вампир становился неопасен или по крайней мере не мог покинуть свою могилу.

Около тридцати лет назад некий старик говорил о дереве, выросшем, по его словам, из такого кола. Насколько помню, речь шла о необычном виде сумаха. Во время недавнего размежевания дерево стало частью сада старого Грейнджа…»

– Пойдемте наружу, – позвала миссис Уоткомб, нарушая долгую гнетущую тишину. – Хочу, чтобы вы поглядели на это дерево.

Небо уже окрасилось утренним румянцем, и кустарник, цветы, даже роса на траве вспыхивали отраженным розовым сиянием. Один только сумах нарушал радостную картину. Он был темным и угрожающим, листья за ночь покрылись безобразными пурпурными пятнами и выглядели маслянистыми, раздутыми, полными неестественной жизни, будто у чего-то богомерзкого и ядовитого.

Увидев дерево издалека, мисс Уоткомб воскликнула хриплым от волнения и страха голосом:

– Хилари, посмотрите! Этот сумах был точно таким же, как… как когда умерла Джеральдина.

* * *

К вечеру на лужайке стало до странности пусто. На месте старого дерева дымилась огромная груда углей… огромная потому, что сумах был влажным от темного, липкого сока и не хотел гореть. Пришлось подкинуть в костер большое количество прочей древесины.

Прошло много недель, но в конце концов Ирен оправилась достаточно, чтобы дойти до могилки Пестрика. К ее удивлению, ту почти скрывали из вида заросли чеснока.

Хилари объяснил, что ничто другое здесь попросту не росло.

Перевод с английского Анастасии Вий