– И все-таки во всех этих суевериях, прочно въевшихся в человеческое сознание, существует некая доля правды, – произнес Жак Лемаршан. – Мне приходилось слышать о верованиях, основанных на точных фактах – более того, на точных фактах, довольно часто повторяющихся от случая к случаю.
– Да, но колдовство…
– В целом я его отрицаю, потому что оно включает в себя множество неточных и непроверенных фактов, а также неумеренно варьируется. Но современная наука использует практические методы колдунов и колдуний. Следовательно, было бы смешно отрицать, что колдовство по крайней мере частично базируется на экспериментальной основе. Я вовсе не настаиваю, так как недостаточно хорошо изучил этот предмет. Но что бы вы мне сказали, если бы я вам заявил о существовании явления, называемого «вампиризм»?
– Наука не отрицает его существования, – насмешливо произнес Шармель. – Это явление всего-навсего превращает человека в некое подобие летучей мыши.
Жак Лемаршан невозмутимо пожал плечами и продолжил:
– Я был знаком с одной вампиршей… в квартале Ислингтон в Лондоне с тысяча девятьсот второго по тысяча девятьсот пятый. Недавно я узнал, что она еще жива. Впрочем, она замужем, и у нее по меньшей мере четверо детей…
– Они, без сомнения, станут маленькими вампирятами! – с самым серьезным видом перебил его Шармель.
– Вампиризм – не обязательно наследственное явление, – возразил Лемаршан с еще большей серьезностью. – Молодая особа, о коей я вам говорю, являлась третьей дочерью мистера и миссис Гроведаль – и от своих сестер отличалась сугубо тем, что была гораздо симпатичнее. Когда я познакомился с ней, она была просто фантастически хороша. Мне приходилось слышать, что ее красота связана с чем-то необычным, паранормальным даже. Лицо девушки было таким же белоснежным, как этот лист бумаги, что, казалось бы, должно придавать ей устрашающий вид. По этой или по какой-то другой причине бледность вовсе не делала ее внешность ужасающей. Напротив, по словам соседей, девушка была очаровательна. Ее прекрасные глаза, волосы и рот компенсировали чрезмерную бледность кожи. Мне она тоже тогда казалась самой привлекательной на свете. Может быть, причина была во взгляде огромных трогательных глаз – ими она буквально пожирала собеседника – или в красных губах, напоминающих цветок гвоздики. Девушка была неестественно бледной не так уж и долго – чуть больше пяти лет. Ее мать рассказывала, что та была мертвой в самом буквальном смысле этого слова. Двое врачей констатировали ее смерть. По английским обычаям покойник остается в доме довольно долгое время. На третий вечер тело должно было бы потерять свой прижизненный облик. Но вместо этого наутро четвертого дня все увидели, что Эвелина Гроведаль вдруг ожила. Она представляла собой интересный случай для ученых и нечто тревожащее всех окружающих…
…Ее память пребывала в еще большем беспорядке. Девушка разговаривала бессвязно, с длинными паузами и не выказывала никакой нежности по отношению к своим родственникам. Когда же ее умственные способности восстановились, глядя на нее, можно было решить, что Эвелина раздвоилась. О настоящем и о тех событиях, что имели место после ее смерти, она говорила от первого лица. Когда речь шла о предшествующих смерти событиях, употреблялась исключительно неопределенная форма. Казалось, память теперь служит Эвелине лишь для того, чтобы ориентироваться в жизни, но никоим образом не для того, чтобы вернуться к себе прежней. Когда она желала приласкать кого-либо из родных, то делала это с недетским пылом и в очень необычной манере. Временами Эвелина казалась почти нормальной. После колебаний и протестов она, судя по всему, приняла историю своего прошлого, как принимают правила поведения или вероисповедание.
Ну а теперь самое время поговорить о том странном явлении, которое происходило спустя непродолжительное время после воскрешения Эвелины. Родители Гроведаль, две дочери и младший сын, всегда имевшие цветущий вид, вдруг сделались бледными и чахли просто на глазах.
Отца это коснулось менее всех, мать и старшая дочь Гарриет, казалось, умирали от усталости. Младшая, Аврора, выглядела буквально чахоточной, маленький Жак был больше не способен ни учиться в школе, ни делать домашние задания. Он постоянно дремал на ходу и спал по меньшей мере девятнадцать часов из двадцати четырех. Гроведали не были наделены воображением и не начали строить никаких предположений. Семейный врач был немного удивлен, но приписал их состояние действию какой-то эпидемии и ограничился тем, что выписал всем таблетки и микстуры. Весной все симптомы вдруг смягчились. Мать и Гарриет снова стали практически здоровыми, Аврора набралась сил, маленький Жак снова стал успевать в школе и спал не больше пятнадцати часов в сутки. Это совпало с присутствием некого Джеймса Блувинкля, прирожденного борца, который без памяти влюбился в Эвелину. Их родители быстро сдались перед порывом влюбленных. В конце апреля их поженили. После медового месяца, который они провели на континенте, молодые вернулись в Лондон устраивать свою жизнь.
После того как Эвелина покинула родительский дом, улучшение в самочувствии Гроведалей обозначилось особенно явно. Все они, даже младший сын, теперь спали не более десяти часов в сутки. В противоположность им, Джеймс Блувинкль превратился в ходячую «бледную немочь». Наделенный от природы волчьим аппетитом, он напрасно поедал горы ромштексов, бараньих окороков, гусиного мяса; жизненные силы неотвратимо угасали в нем. Один врач сменял другого, но никто из них не обнаружил никакого недуга. Наконец у гомеопата возникли какие-то неясные догадки, и он прописал молодому мужчине курс лечения в Ипсвиче, предполагающий полное уединение.
Результаты этого лечения не заставили себя ждать: за две недели Джеймс Блувинкль полностью восстановил свои силы. Но теперь уже Эвелина жаловалась на постоянный упадок сил. Несколько дней спустя она сбежала к родителям, и вскоре мать семейства и Гарриет начали постоянно ощущать дискомфорт, а младший братик вместе с Авророй заметно побледнели.
В своей наивности родственники по-прежнему ничего не понимали. Они едва ощутили легкое удивление по поводу незначительных совпадений, когда с возвращением Блувинкля их недуг исчез как по волшебству.
Вы, без сомнения, ожидаете, что к мужу вернулись слабость и апатия, – и будете правы. Через месяц после возвращения из санатория он снова стал вялым и бледным. Будучи не настолько простодушен, как Гроведали, Джеймс ощутил беспокойство, а затем возникли и подозрения, после чего он принялся тайком приглядываться к своей супруге. Она вела размеренную жизнь, и ее вкусы отличались крайней простотой. Денег она тратила мало, одевалась элегантно, но без излишней роскоши, питалась достаточно скудно. Со своей стороны, Джеймс исполнял супружеские обязанности со всей возможной горячностью, но не настолько чрезмерно, чтобы это могло полностью обессилить такого крепкого мужчину. Тем не менее всякий раз после поцелуев Эвелины – заметьте, я говорю всего лишь о поцелуях – он впадал в какое-то оцепенение. В конце концов, по-прежнему толком ничего не понимая, Джеймс начал о чем-то догадываться. Возможно, это было нечто инстинктивное. Однажды вечером тайком от жены он выпил две чашки крепкого кофе, чтобы не поддаться беспамятству, одолевавшему его каждую ночь, и притворился, что уснул. Долгое время не происходило ничего особенного. Часы пробили одиннадцать вечера, полночь… Вдруг Джеймс почувствовал, что жена склоняется над ним. Теплые шелковистые губы прикоснулись к его шее. Это было очень странное ощущение – одновременно сладострастное и тревожащее. Губы касались Джеймса с бесконечной нежностью. Наконец он почувствовал, что слабеет. Неодолимое оцепенение сковало его разум. Если бы он помедлил хотя бы минуту, несмотря на бодрость после двух чашек кофе, то неминуемо погрузился бы в сон, не сулящий скорого пробуждения. Он мягко оттолкнул голову Эвелины и прерывающимся от ужаса голосом воскликнул:
«Несчастная!»
В темноте раздалось сдавленное рыдание. Включив электрическую лампу, он увидел Эвелину. Она распростерлась на кровати, трепеща всем телом.
«Несчастная! – повторил он. – Что я вам сделал? Почему вы меня убиваете?»
Он пристально посмотрел ей в глаза. Молодая женщина сразу же отвела взгляд. На ее лице виднелась смесь ужаса и чего-то непонятного, таинственного. Она несколько раз повторила, как сомнамбула:
«Я не могу этого не делать. Иначе я умру!»
Внезапное озарение, одно из тех, что приходят из глубины души тем, кто встречается с чем-то запредельным, блеснуло в сознании Блувинкля. Вне всякого сомнения, Эвелина Гроведаль являлась вампиром!..
Несколько минут мы хранили молчание, окутавшее всех подобно некой таинственной ауре. Наконец Шармель зябко повел плечами и уточнил:
– Ну, и что доказывает ваша убежденность?
– Об этом я расскажу вам завтра, – ответил Жак Лемаршан, глядя на часы.
На следующий день он продолжил свой рассказ.
…Страх и ужас полностью завладели Блувинклем, но довольно скоро слезы Эвелины смягчили его сердце: он был человеком добрым, а она ему казалась такой очаровательной и сияющей в своем ореоле светлых растрепанных волос.
– Ну что вы такое говорите, – произнес он. – С чего вы взяли, что непременно должны умереть?
– Я умру, – все повторяла она своим звучным голосом.
Джеймс почувствовал, что она говорит искренне, и снова погрузился в задумчивость. Он по-прежнему оставался убежденным, что Эвелина – вампирша, но довольно необычная, не придерживающаяся традиционных методов. Джеймс, человек, не чуждый философии, знал, что многие традиции заключают в себе некую часть легенды. Например, не следует верить в вампиров, что встают из могил. Это не более чем плод мрачной фантазии и наивные народные предания. С другой стороны, можно было бы с легкостью поверить в некую особенность организма, приобретенную после мнимой смерти; нечто оставившее на личности странный отпечаток. Эвелина не просто выглядела тогда как мертвая; метаморфоза обнаружилась позже в чрезвычайной бледности и необычном складе ее ума.
– Самое явное доказательство того, что вы не умрете, – снова повторил он, – заключается в том, что вы не питали злого умысла бо́льшую часть своего существования.
– Моего существования! – в отчаянии прошептала она. – Разве это существование можно полноправно назвать моим?
Этот вопрос почти не удивил Блувинкля; он знал, что память его молодой жены имеет много особенностей. Тем не менее он сейчас был гораздо внимательней обычного. Никогда еще Эвелина не выражалась настолько ясно и четко.
– Что вы хотите этим сказать? Вы допускаете мысль, что та Эвелина Гроведаль, что была когда-то, и та, что я сейчас вижу перед собой, – вовсе не одна и та же личность?
Сперва женщина ничего не ответила. Ее губы дрожали. Эвелина подняла на Джеймса взгляд, полный мольбы и недоверия. Наконец она заговорила, будто под влиянием неудержимого порыва:
– Это две совершенно разные личности!
Ее тон снова поверг молодого человека в сильнейшее беспокойство. На некоторое время он оторопел, а затем произнес хриплым голосом:
– Что вы этим хотите сказать? Что прежняя Эвелина Гроведаль и в самом деле умерла? Но тогда откуда взялась та, кого я сейчас вижу перед собой? Ведь она находится в том же самом теле.
– Да, в том же самом теле… Но это единственное, что у них есть общего.
– Постарайтесь выражаться яснее! – в безотчетном волнении выкрикнул он. – То же самое тело… и совершенно другая душа?
– Нет, совершенно другое создание!
– Не будем цепляться к словам. То есть, иными словами, в теле Эвелины Гроведаль обитает какая-то незнакомка, неким непонятным образом вселившаяся в него?
– Я не знаю.
– Но как же так? Раз вы настолько уверены, что вы не Эвелина, то должны все знать об этом переселении.
Женщина покачала головой с мечтательным и меланхоличным видом.
– Я не могу вам на это ответить! У меня не находится слов, чтобы выразить то, что я хочу вам сказать… Все, что у меня есть, – неясные воспоминания… Воспоминания о том, что было до того, как я прибыла сюда. Но это не мои воспоминания, я точно это знаю…
– Как так? У вас имеются другие воспоминания и они противоречат воспоминаниям Эвелины?
– Да, именно так – другие воспоминания.
– И какие же?
– Я же сказала вам, что у меня нет слов, чтобы это выразить… Даже в моем сознании не возникает никаких образов, способных напомнить о моем былом существовании! Только воспоминания о другом мире! Они здесь… частично… О, как я их ощущаю! Но не могу до них дотянуться…
– Но, в конце концов, – произнес Блувинкль с отчаянием в голосе, – у вас есть воспоминание о том, как вы захватили тело Эвелины?
– Ни малейшего!
Джеймс поднялся с места. Немного успокоившись с помощью сердечных капель, он ощутил, как на смену лихорадочному волнению пришло спокойствие. «Как бы все это легко объяснилось, – рассуждал он мысленно, – если бы выяснилось, что Эвелина просто-напросто лишилась рассудка! Именно на безумие смахивают эти ее дикие домыслы!»
– Объясните хотя бы вот что! – с горячностью воскликнул молодой человек. – Каким образом вы жили после вашей, как вы утверждаете, смерти до того дня, когда мы встретились?
– Я жила ими! – призналась она. – И во время вашего отсутствия тоже.
Дрожь пробежала по телу мужчины, когда в памяти воскресла бледность маленького Жака и юной Авроры.
– Хорошо, а если бы я не вернулся? Вы бы тогда убили бедных малышей?
– Нет, – живо возразила она. – Когда кто-то из них оказывался слишком опустошен, я переключала внимание на другого… Я вовсе не такая злая. Просто очень несчастна… защищаюсь от себя самой. Я знаю, что поступаю очень плохо… но постоянно балансирую на грани смерти – и тогда искушение становится необоримым…
Эвелина говорила со смиренной и ласковой грацией, глубоко тронувшей Блувинкля. Он задумчиво посмотрел в ее глаза, в которых светилось такое яркое пламя, и сказал:
– Вы не можете быть злобной тварью!
Затем, охваченный темным и горячим любопытством, поинтересовался:
– Но чем же вы питаетесь?
Она отвернулась, спрятала лицо в подушку и еле слышно ответила:
– Вашей кровью!
Это прозвучало столь неожиданно, что какое-то время Джеймс оставался совершенно спокойным. Поднявшись на ноги, он подошел к зеркалу и принялся рассматривать то место, куда Эвелина приложилась губами. Он увидел только еле различимое розовое пятно.
– Но это же невозможно! – заявил он наконец. – Кровь не может просачиваться сквозь кожу, если ее не повредить.
– Вы так думаете? – переспросила она.
Джеймс решил отложить решение этой проблемы на будущее и снова заговорил:
– Но вы же почти ничего не едите! Если бы вы питались как следует, то могли бы обойтись без этой ужасной привычки.
– Я не могу много есть. С некоторых пор ваша пища стала для меня ядовита.
– Как вы пришли к этой мысли – высасывать кровь?
– Мне кажется, эта мысль присутствовала у меня всегда. Мне нужно всего лишь прикоснуться губами к коже… и сразу же…
Она завершила свою речь неопределенным жестом и глубоко вздохнула. Джеймсу ничего не оставалось, как поверить ее словам. Мысли вихрем кружили в его голове, точно осенние листья в сердце бури. Расспрашивая Эвелину, он успел более-менее свыкнуться с небывалой ситуацией и даже не видел границ, отделявших бы ее от повседневной реальности. Эта ночь, сердечные капли и странное и одновременно обольстительное создание… Нет, это всего лишь сон!
– Но то, что вы делаете, – зло для меня. И, зная это, вы все равно совершаете его снова и снова?
– Я очень сожалею об этом.
– Эвелина, вы ведь любите своих родителей, сестер, младшего братика?
– Сначала я их не любила, а затем начала чувствовать привязанность.
– А меня?
– О да! Очень!
Эти слова его окончательно растрогали. Эвелина снова заговорила:
– Считаете ли вы меня подобным себе существом?
– Да, – произнес Джеймс со страстью в голосе. – Откуда бы я ни явился на свет, я человек; передо мной существо, чуждое этому миру, и в то же время передо мной женщина.
– И я люблю мою новую жизнь. Особенно с тех пор, как живу с вами.
Теперь, находясь в восторженном состоянии, сравнимом разве что с опьянением от алкоголя или опиума, Блувинкль почти не удивлялся. Теперь все казалось ему простым и понятным, сверхъестественное тесно переплелось с обыденным.
– И вы совсем не жалеете о вашей другой жизни? – спросил он.
Крупная дрожь пробежала по телу женщины, и она ответила голосом, полным волнения:
– Я боюсь своей другой жизни! Я чувствую, что со мной произошло что-то ужасное… что моя душа должна была уйти. Так жутко и необъяснимо… Может быть, это потому, что я вас люблю?
Эвелина произнесла последние слова таким чистым и нежным голосом, таким человечным, она была так упоительно хороша, что Джеймс видел перед собой лишь обожаемую деву. Он сжал ее в объятиях, их губы слились в страстном поцелуе.
В первый миг это был безумный восторг. Охваченный любовным пылом, Джеймс сначала не обратил на это внимания, но затем его охватили хорошо знакомые слабость и апатия. Они завладели его телом и разумом. Он ощутил невероятное изнеможение. У него хватило сил только на то, чтобы уклониться от объятий. И вдруг Джеймс совершенно ясно заметил алую влагу в уголках рта Эвелины и багряные капельки на ее жемчужных зубках…
– Кровь! – вскричал он. – Моя кровь!
Эвелина ответила ему жалобным возгласом.
Когда Джеймс проснулся на следующее утро на диване в гостиной, где впал в забытье, подобное летаргии, прошло некоторое время, прежде чем он смог отделить реальность от иллюзий. Затем его охватили мистический ужас и горькое отвращение. Когда же он снова увидел Эвелину, то ощутил сильнейшую жалость. Супруга выглядела не бледнее обычного – это было бы попросту невозможно, – но за эти несколько часов заметно похудела. Горящие беспокойством глаза ввалились, щеки по цвету напоминали устриц. Эвелину сотрясала постоянная дрожь; казалось, ее тело издает пронзительный звон, будто струна.
Увидев ее такой, Джеймс позабыл все свои страхи. Он не мог больше думать, что это несчастное страдающее существо не той же природы, что и он. Сама навязчивая идея о сверхъестественном создании, стремящемся его изжить, сменилась рациональной догадкой: Эвелина просто-напросто больна. Причина ее мук – хворь, неизвестная официальной науке и никем не познанная. Поддается ли она лечению? Можно ли ее отнести к неврозам, из тех, под действием которых больные делаются спокойными, но в то же время могут приобретать необычные потребности и аппетиты? Джеймс сделал над собой усилие и задал жене пару вопросов. Она покорно отвечала ему, не противореча и не прекословя. Речь ее не содержала никаких нелепостей. Она снова настаивала на факте своего предыдущего существования и на том, что не может ни описать его словами, ни объяснить что-либо с помощью понятных ее нынешнему телу образов. Так как она с каждым часом становилась все более слабой и лихорадочно возбужденной, Джеймс решил взять консультацию у невролога. Он как раз был немного знаком с Перси Коулманом из Шотландии. Выслушав с интересом, тот усомнился в здравомыслии самого Джеймса – особенно после рассказа о ночной сцене.
Тем не менее Перси согласился осмотреть Эвелину. Его сразу же заинтересовала, даже воодушевила необычная бледность молодой женщины, так как он был просто без ума от всевозможных отклонений и странностей.
Сперва Эвелина отказалась разговаривать с шотландцем, но, снизойдя к просьбам Джеймса, покорилась судьбе и более-менее точно повторила то, что рассказывала накануне. Знаменитый невролог слушал ее, увлеченно потирая руки.
– Никаких пробелов, никаких противоречий, – заметил он. – Все очень логично. Теперь посмотрим, что с рефлексами.
С рефлексами у Эвелины все обстояло наилучшим образом. Все органы безупречно работали.
– Прекрасно! – шептал Коулман, облизывая губы. – А теперь перейдем к узловому моменту нашей драмы.
С большим трудом они уговорили Эвелину поцеловать Джеймса. Несмотря на то что поцелуй был коротким, эксперимент удался, и результат его совершенно ошеломил.
– Это же настоящий прыжок в неведомое! – вполголоса произнес Коулман. – Погружение в пропасть! Никакого укола, но кровь пошла, а это резко противоречит всему, что мы до сих пор знали о законах мироздания. Этот феномен должен расшевелить стоячее болото…
Лицо его буквально излучало радость, смешанную с удивлением. Он смотрел на Эвелину со смесью жадности и доброжелательности.
– Я готов бороться за здоровье мадам со всей возможной самоотверженностью, – заявил он наконец. – Никакая жертва не будет чрезмерной, чтобы вернуть ей здоровье. Если ей для этого требуется человеческая кровь – что же, она ее получит! – И с коротким смешком добавил: – Если понадобится, мы устроим складчину. У нас нет недостатка в молодых мужчинах и даже женщинах, готовых на жертвы ради науки.
Сначала казалось, что это посещение успокоило Эвелину. Она согласилась принять микстуры, выписанные врачом, и демонстрировала самое нежное и смиренное поведение. Джеймс также ощутил облегчение. Он ничего не понимал в медицине и вследствие этого твердо верил во всемогущество терапевтической науки. Он полностью отбросил все мысли о сверхъестественном; мистические страхи были им окончательно отвергнуты. Он провел с Эвелиной целый вечер, в какой-то мере – упоительный. Надежда полностью завладела им; его любовь оказалась более жизнестойкой, чем недавнее потрясение.
Но понемногу молодую женщину снова начала бить дрожь. Она съежилась в своем кресле, уставившись прямо перед собой с грустным и немного диковатым видом. Даже со стороны нетрудно было заметить, как заметно ослабла Эвелина.
– Что с вами, дорогая? – спросил Джеймс.
– Я очень устала.
Он приблизился к ней и нежно взял за талию. Она послушно позволила ему это сделать. Ее длинные густые волосы рассыпались по шее и плечам молодого человека. Когда же он захотел ее поцеловать, Эвелина внезапно отшатнулась от него.
– Больше никогда! – простонала она.
Джеймс настаивал и привлек ее к себе со всеми силой и упорством, на какие его побуждала любовь. Но женщина сопротивлялась и, когда он добрался до ее ярко-алого рта, осталась безучастной, не отвечая ему ни единой лаской.
Тем временем борьба утомила Эвелину. Она сделала последнее движение, чтобы освободиться, и смежила веки. Издав легкий, еле слышный вздох, она откинула голову назад – в совершеннейшем забытье.
Джеймс напрасно пытался ее оживить. Пульс совсем не прощупывался, не слышалось даже биения сердца. Слабейшее дыхание – и то не срывалось с полуоткрытых губ.
Наконец, совершенно отчаявшись, Джеймс послал за Перси Коулманом. Невролог появился около полуночи в сопровождении громадного юноши с каштановыми волосами и лицом цвета нью-йоркской ветчины.
– Хэллоу! – воскликнул ученый, барабаня пальцами по мускулистому плечу своего спутника. – А вот и крепкий парень для вас… прославленный служитель науки. Он не будет сквалыжничать из-за пары капелек крови!
Крепкий парень в знак согласия хихикнул голоском ребенка-переростка.
– Чтобы его утомить, молодая леди должна обладать поистине зверским аппетитом! – добавил Коулман, ощущающий веселость из-за выпитого за ужином портвейна.
Он попросил проводить его к Эвелине и с первого взгляда понял, что ситуация весьма серьезна. Портвейн моментально выветрился из его головы. Он наклонился над молодой женщиной и принялся ее выслушивать. При виде ее впавших щек живейшее разочарование отразилось в его глазах.
– Боже мой, – проворчал Коулман. – Это была бы чертовски большая потеря для науки и для Перси Коулмана лично.
– Она не умерла! Скажи же мне, что она жива! – воскликнул Блувинкль, охваченный отчаянием.
– Жива, – эхом повторил доктор, – но она погрузилась в глубокую летаргию, и нам понадобится немалое везение, чтобы ее оттуда вытащить.
Несмотря на искусный уход Перси Коулмана, летаргия Эвелины длилась еще многие часы. Однако уже на рассвете, после воздействия на тело электрическим током, ее веки слабо встрепенулись, а сердце пошло.
– Возвращается, – объявил невролог, вытирая себе лоб, взмокший, как у кочегара на пароходе. – Но надолго ли?..
Джеймс помогал ему, жалкий и бессильный что-либо сделать в нескончаемой борьбе со смертью. Все прочие чувства: любовь, жалость, надежда, отчаяние, – испарились из его души. Он почти забыл о странной сцене, что разыгралась между ним и его бедной женой.
Коулман сказал, что причиной всему судороги, и Джеймс бросился к Эвелине.
– Стоп! – решительно произнес доктор. – Сейчас она слабее только что вылупившегося цыпленка. Малейшая неловкость может стать для нее губительной. А вы сейчас в таком состоянии, что способны наделать самых ужасающих неловкостей.
На помощь молодому великану пришли еще двое студентов-медиков. Они исполняли каждое приказание Коулмана со всей возможной быстротой и точностью.
– А теперь бегом! – распорядился тот. – Надо задать ритм ее дыханию.
Старший из студентов вставил в ноздри больной тонкие и гибкие трубки, соединенные со сложной машиной. Второй студент привел эту штуку в движение, поменяв положение рукоятки. Перси отдавал краткие распоряжения, регулируя скорость.
Прошло несколько минут, прежде чем грудь Эвелины снова пришла в движение. Веки молодой женщины приоткрылись, и ее зрачки, будто полные тьмы, встрепенулись.
– Мы вытащили ее из самых глубин! – прошептал невролог.
С озадаченным видом он следил, как возвращается жизнь в ее тело. Гордясь своими методами лечения (и особенно – своей машиной), Коулман чувствовал, что опасность все еще не миновала до конца. Всякое действие производилось наудачу; пробуждение Эвелины, вместо того чтобы облегчить им работу, делало ее все более затруднительной. Он просто не знал, как быть. Слабость молодой женщины казалась чрезмерной и не давала возможности исследовать ее природу. Тем не менее вмешательство было необходимо. Но какое именно вмешательство?
Понемногу взгляд Эвелины прояснился. Она снова начинала видеть. Сначала заметила доктора, склонившегося над ней, и, судя по всему, образ оставил ее равнодушной. Но стоило ей заметить Блувинкля, как ее губы дрогнули – и она еле слышно прошептала:
– Дорогой!..
– Черт побери! – тихонько пробурчал Коулман. – Он ее волнует! Он ее слишком уж волнует! Если бы можно было его где-нибудь надежно запереть на сутки… Господи, что я такое говорю!
Глаза Эвелины снова закрылись. Горестная складка пролегла между бровей. Казалось, ее дыхание замедлилось.
– Кровь! Кровь – вот что ей сейчас нужно! Готов поставить тысячу ливров против гинеи, – снова заговорил сам с собой невролог. И добавил, обращаясь к великану: – Дэвид, друг мой, сними пиджак и закатай рукав своей рубашки.
Тот спокойно выполнил требуемое, но Перси все равно пребывал в сомнениях. Каким образом кровь должна попасть в организм больной? Посредством инъекции? Что нужно сделать, чтобы она стала черпать из этого источника? Инъекция представлялась ему делом более предпочтительным, но Коулман придерживался того принципа, что в особых случаях нужно прибегать лишь к проверенным методам, уже доказавшим свою состоятельность. К тому же Эвелина никогда еще не поглощала кровь опосредованным способом. Коулман снова положил на место шприц, за который было схватился, и, внимательно посмотрев на руку Дэвида, сам приложил ее к губам Эвелины тем местом, какое счел наиболее удачным.
Эффект был просто чудесный. Внезапно глаза молодой женщины снова открылись, зрачки задвигались, и все ясно увидели, что дыхание стало глубоким и ровным. Прошло едва ли больше минуты – и вот уже создалось впечатление, что жизненные силы мощным потоком вливаются в опустошенное тело. Тем временем Джеймс Блувинкль проскользнул к самой кровати. Сначала на его лице появилось выражение самой пылкой радости. Но по мере того, как происходило воскрешение Эвелины, в нем рождалось совсем другое чувство, заставившее его вздрогнуть всем телом. Сама мысль о том, что его жена черпает жизнь из вен другого мужчины, оказалась для него невыносимой. Он склонился над кроватью; его ревнивый взгляд встретился с взглядом Эвелины…
После долгого вздоха она отбросила руку молодого великана, отвернулась к стене, и Джеймс услышал, как она шепчет те же слова, что и накануне:
– Больше никогда! Больше никогда!..
Внимательный к малейшему движению своей пациентки, Перси Коулман совершенно не отдавал себе отчета в психологическом аспекте этой драмы. Он решил, что у пациентки бред – или просто такая реакция на процедуру.
– Мы сейчас это повторим, – объявил он.
Ответом ему было рыдание. Плечи Эвелины конвульсивно задергались. Она резко повернулась и протянула руки к Джеймсу.
– Простите меня! – произнесла она умирающим голосом. – Я не знала, что делаю.
Придя в полное бешенство, Коулман жестом приказал молодому человеку приблизиться. Эвелина в отчаянии сжала его в объятиях, лепеча нежные и странные слова.
– Я не могла бы быть счастливее… Почему же это невозможно? Больше так не могу… Надо вернуться… О, дорогой, это так ужасно… так ужасно!
Слова становились все более неразборчивыми. Наконец она выдохнула:
– Прощай!
– Ну вот, она снова в пучине беспамятства! – яростно воскликнул невролог. – Пять часов каторжной работы псу под хвост!
Джеймс с видом полного отчаяния встал на колени перед кроватью, будто кающийся грешник.
– Пустите-ка! – грубо прикрикнул на него доктор. – Вместо того чтобы реветь, надо попытаться сделать хоть что-то.
Осмотрев больную, он убедился, что в ее состоянии произошло резкое и сильнейшее ухудшение. Эвелина снова была такой, какой ее нашли около полуночи. Сперва это состояние казалось стабильным, затем у Перси создалось впечатление, что какие-то изменения все же происходят. Жизненные силы покидали молодую женщину с каждой секундой. Десять минут спустя исчезли даже малейшие их проявления.
– На этот раз, – проворчал доктор, – у нас есть лишь единственный шанс. Нам может помочь только чудо. Значит, чудо? Дэвид!
Он подождал еще немного, а затем терпеливо возобновил свои исследования. Он вырвал из аппарата конец тонкой трубки, полной прозрачной жидкости, и закрыл один из ее концов тонкой мембраной, которую осторожно проткнул иглой.
– Что же, последний патрон! – злобно произнес он.
Потом осторожно вставил трубку в ноздрю больной и принялся ждать. Понемногу жидкость приняла опаловый оттенок.
– Ясно! – проворчал невролог. – Она по другую сторону. Чертовски жаль!
Джеймса сотрясали рыдания. Он резко отодвинул Коулмана и склонился над ложем, не переставая в горестном оцепенении смотреть на Эвелину.
Внезапно дрожь пробежала по его телу, зрачки расширились. Он выкрикнул странным голосом:
– Смотрите, смотрите! С тех пор как моя жена умерла, она не такая бледная!
Коулман, уже складывавший свои инструменты с желчным видом разочарованного ученого, у самой двери обернулся, пожимая плечами. Но, едва взглянув на мертвое тело, он тут же убедился в правоте слов Джеймса.
– Великолепно! – буркнул он. – У этой женщины и впрямь целая уйма странностей в анамнезе.
Несмотря на усталость от бессонной ночи и бесконечной работы, он провел еще добрых полчаса, проводя различные эксперименты – ни к чему, впрочем, не приведшие.
– Она безвозвратно потеряна! – снова сделал Коулман заключение. – Я вернусь позже, сейчас мои мозги больше напоминают пудинг. Если хотите, я пришлю вам кого-нибудь из отдохнувших ассистентов.
– Нет, мне ничего не надо, – сурово ответил ему Блувинкль.
Присутствие доктора и остальных стало для него совершенно невыносимо. Если бы он поддался охватившему его чувству раздражения, то выставил бы их всех за дверь.
– Ладно! – бросил Коулман. – К десяти утра я вам кого-нибудь пришлю. И, само собой, к двенадцати я к вам еще загляну. Сейчас не время думать о себе, молодой человек. Сейчас надо думать о науке.
Джеймс ощущал безграничное презрение и к науке, и ко всем ученым на свете. Он сел у изголовья Эвелины и больше не обращал внимания ни на Перси, ни на его помощников. Впрочем, те не замедлили удалиться.
В течение доброго часа Блувинкль пребывал в своих горестях и угрызениях совести. В его сильном теле пряталась чувствительная и совестливая душа. Он не только безмерно преувеличивал значение каждой ошибки, которая привела к трагическому финалу, но и сам себе придумывал новые, несуществующие. Джеймс винил себя в том, что не смог ободрить жену, в том, что поддался порыву ревности, увидев, как Эвелина пьет кровь из вен Дэвида…
– Я убил ее! – рыдал он. – Она была достойней меня.
Сквозь флер воспоминаний то, что раньше представлялось отвратительным, теперь казалось трогательным. Бедное создание! Нежная, робкая и трогательно послушная, она корила себя за ужасную особенность, будто и вправду совершила преступление. Она хотела жить, как другие люди, – стоило проявить к ней хоть немного жалости! А теперь!
– Простите меня, Эвелина! – прошептал он. – Вы не виноваты, это я не ведал, что творил!
Он взял ее белую руку и запечатлел на ней поцелуй горя и раскаяния. Ее маленькая ручка была холодной, но до странности гибкой. Никаких признаков трупного окоченения не появилось и на ее лице – только мрачная неподвижность. Теперь Джеймсу казалось, что Эвелина стала не такой бледной, как еще недавно. На ее худых щеках и на висках появился слабый, еле уловимый оттенок розового. Джеймсу подумалось, что он никогда раньше не видел ее настолько очаровательной, даже в те благословенные часы, когда лето немного смягчало смертельную бледность ее лица…
Постепенно незнакомое чувство стало примешиваться к тревоге Джеймса. Это было какое-то легкое стеснение в груди, неуловимое ощущение постоянного выдоха, какой-то таинственной ауры, круговорота, в который его незаметно вовлекали.
– Я здесь не один! – неожиданно для себя самого прошептал Блувинкль. – Здесь происходит что-то страшное!
Никогда у него не было такого острого ощущения жизни – глубокой и безграничной, обволакивающей… Дрожа от холода, он окончательно убедился, что здесь только что произошло нечто необычайное. Сначала эта уверенность была весьма туманной, приглушенной, как гомон людской толпы вдалеке, но она обретала все более четкие контуры, вливалась в него все возрастающим потоком. Свидетель незримой драмы, Джеймс, будто сбросив пелену с глаз, схватился за голову и пробормотал:
– Эвелина больше не мертва!
И покачнулся, подобно дереву в бурю.
Волнение длилось не больше минуты. К нему примешивалось странное спокойствие с деликатным вкраплением нежности. Джеймс снова принялся разглядывать Эвелину. Она все еще оставалась неподвижной, но на лице ее разгоралась розовая заря. Отблеск на ее щеках, подобный сверканию снегов на горных вершинах альпийским утром, только что исчез. У Джеймса не оставалось и тени сомнения; как загипнотизированный, он ожидал пробуждения молодой жены. Ему показалось, что он заметил, как затрепетали ее губы!.. Он нисколько не удивился, когда ее грудь начала подниматься и опускаться в ритме дыхания.
– Эвелина! – позвал он глухим голосом.
Она не отозвалась. Казалось, она спит глубоким и спокойным сном… Когда Джеймс окликнул ее несколько раз, черты ее лица напряглись, а затем Эвелина открыла глаза. Он был потрясен их выражением – необычайно наивным и даже каким-то детским. Но вот на ее лице отразилось какое-то новое, не присущее ей чувство.
– В чем дело? – пробормотала она.
Эвелина растерянно смотрела вокруг и, казалось, даже не видела Блувинкля. Вдруг краска залила ее щеки, и молодая женщина воскликнула:
– Где я? Почему я здесь? Мама!
Этот голос страшно смутил Джеймса, он даже ощутил нечто вроде стыда.
– Вы не узнаете меня? – спросил он самым нежным голосом, на какой только был способен. – Я Джеймс, ваш супруг…
– Мой супруг! – воскликнула Эвелина. – Но я же не замужем. О, месье, если вы джентльмен… прошу вас, приведите сюда моих родителей. – Она говорила с искренностью и горячностью, пряча лицо под простыней. Джеймс почувствовал себя не в своей тарелке: уважение к женской стыдливости, свойственное его нации, переполняло его невыносимым смущением.
– Дорогая, – снова заговорил он. – Вот уже три месяца, как мы обвенчаны викарием церкви Сент-Жорж. Разумеется, вы этого не забыли…
Она ничего не ответила. Ее лоб напрягся, взгляд стал отсутствующим. Наконец она прошептала:
– Как это все странно! Я узнаю вас и в то же время совершенно уверена, что никогда вас не встречала. Ох, какой ужасный сон!
Ничто больше не могло застать Блувинкля врасплох; он успел свыкнуться с причудами ситуации. Он спросил так, будто речь шла о самой простой вещи:
– Вы ведь настоящая Эвелина Гроведаль?
– Настоящая ли я Эвелина? – изумленно произнесла молодая женщина. – Кем же мне еще быть?
– Не знаю и не могу понять… Я предполагаю, что вы Эвелина. Но помните ли вы хоть что-то, что происходило с вами в последние… полгода?
Ее лицо приняло еще более изумленное выражение, лоб от напряжения весь пошел морщинами. Затем она задрожала в страхе.
– Полгода? – пробормотала она. – Неужели полгода? Я ничего не знаю… Я теперь ничего не могу вспомнить. Я была не здесь… очень далеко… в ужасном месте.
Эти слова потрясли Джеймса и одновременно возбудили в нем бешеное любопытство. Более того, они стали для него своеобразным ключом к разгадке. Что бы за этими словами ни крылось – реальность или вымысел, – они имели какое-то отношение к таинственному излому судьбы Эвелины и Джеймса!
– Извините меня, – заговорил он нежным голосом, охрипшим от волнения. – Может быть, вы устали или вас что-то беспокоит… Долг велит мне позаботиться о вас. На карту поставлено ваше будущее и ваше счастье. Поймите, все, что вы сейчас говорите мне, и все, что вы скажете своей матушке, покажется всем таким странным и невероятным, что вас наверняка захотят запереть в больнице. Никто вам не поверит. Поэтому я умоляю вас еще немного потерпеть мое присутствие и ответить мне без недомолвок. Поймите, это необходимо!
Эвелина слушала Джеймса с меланхоличным видом, успокоенная его взглядом и звуком его голоса.
– Хорошо, – ответила она, чуть вздрагивая.
– Вы говорите, что не знакомы со мной, – снова хладнокровно заговорил Блувинкль. – Вы в этом совершенно уверены?
– Да, абсолютно, – ответила она, делая над собой усилие, чтобы оставаться спокойной. Но ее тревогу выдавали дрожащие губы.
– А вот я совершенно уверен в противоположном.
Он открыл шкаф и достал оттуда связку писем, широких листов пергамента.
– Вот письма от вас мне! Вот свидетельство о нашем бракосочетании!
Трепеща от волнения, Эвелина принялась поспешно изучать бумаги.
– Я узнаю свой почерк! – произнесла она сдавленным голосом. – Да, очертания каждой буквы мне знакомы, но все равно это писала не я!
– Ваши родители, сестры, брат, друзья, решительно все подтвердят вам, что вы – моя жена. Мы с вами живем в этом доме с самой свадьбы. Призовите на помощь свою память, наконец! Постарайтесь поглубже заглянуть в себя…
Она простонала жалобным голосом:
– Клянусь вам, что никогда не была вашей женой.
– Следовательно, вы не можете вспомнить ни одно из событий ни нашей свадьбы, ни нашей совместной жизни?
– Я прекрасно помню события вашей свадьбы – и вашей жизни с какой-то другой женщиной, – сказала Эвелина, попеременно краснея и бледнея.
– Но как же вы тогда можете об этом помнить?
– Я не знаю… Это во мне будто воспоминание о каком-то сновидении… Как что-то, в чем я могла бы участвовать странным и таинственным образом… или скорее как что-то, что потенциально могло бы иметь какую-то связь со мной при каком-то сверхъестественном вмешательстве.
На лбу Джеймса появились крупные капли пота.
– Ну хорошо, – снова заговорил он. – Вы можете видеть эту другую персону у своих родителей… перед викарием церкви Сент-Жорж и, наконец, в этом доме? Вы также знаете, что я хворал, и вам известна причина моей болезни? Вы знаете, что та другая личность тоже заболела, что к ней приходил доктор? Вам ведь известно его имя?
– Доктор Перси Коулман, – тихонько произнесла она.
– Боже! – воскликнул он, воздевая руки к потолку. – Возможно ли это, чтобы у вас были такие точные воспоминания, принадлежащие не вам, а другой личности, которую вы никогда в жизни не видели? Может быть, будет более естественно предположить, что эта другая персона и есть вы?
– Может быть, более естественно, но это будет неправда! – воскликнула Эвелина, и в ее голосе было столько уверенности, что Джеймс даже содрогнулся. Но он изо всех сил продолжал держать себя в руках.
– Можете ли вы мне сказать хотя бы приблизительно, к какому дню относятся ваши последние воспоминания? Я имею в виду воспоминания настоящей Эвелины Гроведаль.
После минутного размышления она сказала:
– Точно не знаю, может быть, это было двадцать седьмое или двадцать восьмое марта. Но, скорее всего, уже после двадцать восьмого…
Джеймс сходил за выпуском «Дейли Мэйл», лежащим на столе, и показал ей дату.
– Второе октября одна тысяча девятьсот третьего! – изумленно воскликнула она.
– Следовательно, уже целых шесть месяцев вы ничего не знаете о себе самой? И вам это не кажется нелепым?
Эвелина тяжело вздохнула. Ее глаза были полны печали.
– Но ведь шесть месяцев я была там, – грустно ответила она.
– Но подумайте же хорошенько: все это время ваше тело находилось здесь. Вам кто угодно может это подтвердить.
Молодая женщина впала в полнейшую растерянность. На ее хорошеньком личике отразились тревога и смущение, между бровями пролегла складка, выдающая напряженную умственную деятельность.
– Это ужасно! – пролепетала она. – Но что же с этим делать? Целых шесть месяцев я была в другом месте, но мое тело в это время было не со мной!
– И все это время ваше тело вело другую жизнь!
Она закрыла лицо ладонями и жалобно простонала:
– О господи, господи!..
– Ничего, – прошептал Джеймс самым нежным голосом, на который только был способен. – Но можете ли вы по крайней мере сказать, где находились?
– Увы! – бросила она со вздохом. – Все мои попытки что-либо вам рассказать будут напрасны. Я не смогла бы даже приблизительно описать место, где пребывала. Оно ничуть не напоминает что-либо известное вам, да и мне. Я там только и делала, что страдала.
– А там были другие создания, кроме вас?
– Да, самые разнообразные.
– И люди тоже?
– Да, подобные мне.
Слабый проблеск воспоминания мелькнул в глазах Эвелины.
– Да… такие же, как я сама… когда я была там! Существа, похожие на человеческие создания, но в то же время совсем другие. О! Теперь мне понятно, почему мое тело осталось здесь.
Она замолчала, глядя куда-то вдаль. Джеймс почувствовал, что не нужно продолжать эти расспросы. Больная была слишком слаба, и донимать ее было бы попросту жестоко.
– Вам необходимо собраться с силами, – сказал он. – Я сейчас пошлю за доктором и попрошу прийти сюда ваших родителей. Хотелось бы еще вас расспросить, и – клянусь честью джентльмена, ради вас самой – мне нужно снова попросить вас об одолжении. Так как вы знаете, что произошло между мной и другой Эвелиной, вам также не может быть неизвестно, почему я позвал именно доктора Коулмана. Ну хорошо! Я бы попросил вас на две-три минуты приложить губы к моей руке и сделать то, о чем вы знаете.
На лице Эвелины отразилось колебание, краска смущения залила щеки. Наконец, тронутая почтительным поведением Блувинкля, она согласно кивнула.
– Поверьте, это ничего не значит! – произнес Джеймс, протягивая ей руку.
Внимательно посмотрев на губы молодой женщины, он тихонько добавил с дрожью в голосе:
– Это совершенно другая личность!
Джеймс позвонил Перси Коулману, и тот прибыл четверть часа спустя. Он пребывал в состоянии сильнейшего волнения, каковое даже не пытался скрыть. Доктор привел с собой великана Дэвида и какую-то женщину с такими толстыми щеками, что всякий раз, когда она улыбалась, на них образовывались ямочки размером с бильярдный шар.
– Клянусь богом и самим генералом Китчнером[67]! – воскликнул он. – Вы двое меня не разыгрываете? Молодая леди действительно жива?..
– Да, она действительно жива, – подтвердил Джеймс.
– Приверженцы оккультизма во всем мире сейчас померли бы от зависти и желания быть на моем месте… Но я не поверю, покуда не увижу все своими глазами. Как она себя чувствует? Слабость есть?
Вместо ответа Джеймс сделал неопределенный жест.
– Сейчас она должна быть слабее осенней мухи, – заявил Коулман. – И, как видите, я захватил с собой запас провизии.
С этими словами он указал на Дэвида и толстощекую женщину.
– Вот, взгляните, прямо-таки ходячая бочка крови! Мне вчера показалось, что наша больная продемонстрировала отвращение от крови нашего друга Дэвида. Без сомнения, она предпочитает женскую. Энни даже и не заметит потери пары унций…
– Не думаю, что Эвелина в этом нуждается, – возразил ему Джеймс.
Перси бросил на него подозрительный взгляд.
– Значит, вы меня опередили, – укоризненно произнес он.
– Я бы это непременно сделал, будь это необходимо, но…
– Ну-ну! – с ухмылкой бросил Коулман. – Ладно, сейчас все выяснится.
Он было нахмурил брови, но при виде Эвелины его лицо снова приняло спокойное выражение.
– Добрый день, мой очаровательный феномен, моя обворожительная аномалия! От всего сердца приветствую!
Доктор приблизился с видом рыболова, только что выволокшего на берег необычную рыбину, и легонько притронулся к запястью молодой женщины.
– Семьдесят шесть! – объявил он после минутного молчания. – Пульс такой же равномерный, как у моего хронометра.
Сердце и дыхание оказались в полном порядке. Перси констатировал эти факты со смешанным чувством удовлетворения и беспокойства.
– Кошмар! Сегодня утром она до нелепого нормальна. И ее цвет лица – она его что, у кого-то украла? – Доктор снова нахмурился. – Но это же глупо, в конце концов! У нее здоровье как у новорожденной!
– Как по мне, – заметил Дэвид, – она выглядит чертовски ослабевшей.
При этом замечании улыбка надежды расцвела на губах Коулмана.
– Точно, – произнес он, потирая руки. – Значит, самое время пополнить запас ее сил. – Он склонился над ней с самым любезным видом. – Ну что, вы предпочитаете Дэвида или, может быть, Энни?
Яркая краска стыда залила щеки Эвелины.
– Мне никто из них не нужен, – прошептала она.
– Ну, тут вы поступаете неразумно, – рассердился Коулман. – А я говорю, что вам необходимо восстановить силы. Энни, девочка моя, дай нам руку.
Энни протянула свою пухлую розовую руку.
– Чистая, как родник, и свежая, как воздух Новой Гвинеи! – вкрадчиво заговорил Коулман. – Сейчас у вас прибудет сил!
Эвелина отвернулась.
– Она больше не может этого делать! – вмешался Джеймс, не проронивший ни слова на протяжении этой сцены.
– Как это – больше не может? – возопил невролог, лицо которого от напряжения стало пурпурным. – Вы что, вздумали насмехаться над Перси Коулманом? Как я могу отвечать за ее жизнь, если она так нелепо упорствует?
В комнате повисла тишина. Коулман с блестящими от гнева глазами безостановочно ходил взад и вперед. Джеймс ждал, желая покончить со всем этим, а Дэвид и Энни хранили безоблачное спокойствие коров на выпасе или молодых англосаксов со стальными нервами. Побегав по комнате несколько минут, Перси снова овладел собой.
– Мадам, – начал он неестественно мягким голосом. – То, чего я от вас требую, является совершенно необходимым. Перед тем как выписать вам лекарства и распорядок лечения, я должен знать о вашем состоянии. Вы должны это понять. Уверен, в конце концов вы меня послушаетесь.
Дрожь пробежала по спине и плечам Эвелины, но потом она все же повернулась с самым решительным видом, сделала Энни знак приблизиться и приложила губы к ее руке.
– Вот молодец какая! – умильно произнес Перси.
Когда Энни отняла руку, все заметили на ней красноватый след, но даже при самом тщательном осмотре ни на руке Энни, ни во рту Эвелины не обнаружилось ни малейшего следа крови.
Коулман был разочарован. Он поочередно смотрел то на Эвелину, то на Джеймса, как на парочку мошенников и аферистов. Наконец он заговорил придушенным голосом:
– И что же? Получается, сейчас она больна не больше Дэвида и феноменальна не больше Энни? И это из-за нее я отказался посетить герцогиню Музиль и лорда Фаведа? Это омерзительно! Ужасно! До свидания!
Он выскочил из комнаты, с трудом удержавшись, чтобы не хлопнуть дверью. Не успел доктор уйти, как слуга объявил о приходе госпожи Гроведаль. Эта достойная дама влетела в комнату со стремительностью, не сочетавшейся с ее внушительными формами, и кинулась на шею Эвелине. Джеймс скромно удалился. Достаточно было всего пять минут поглядеть на госпожу Гроведаль и услышать хотя бы пару слов, произнесенных ею, чтобы получить полное впечатление об этой даме с по-детски невинной душой. Эвелина обняла мать с той же горячностью и нежно поцеловала. Но молодая женщина сразу же поняла, что с ней вовсе не стоит откровенничать.
– Дорогая! – воскликнула госпожа Гроведаль, задыхаясь от волнения. – Бедная малютка, моя маргаритка, моя любовь! Скажи мне, ты не больна?
– Нет, всего лишь неважно себя чувствую. Как там папа?
– Папа в Ливерпуле, моя голубка, уехал по делам, касающимся никеля. Он вернется только через неделю.
Слова буквально били ключом из уст пожилой дамы, текли нескончаемым потоком – вроде бы английские, но такие неразборчивые и бессвязные, будто та говорила на каком-то непонятном диалекте. Эвелина слушала их, как слушают воробьиное щебетание. Они напоминали ей бесконечную и такую восхитительную простоту детства, но в то же время укрепили ее в мысли не открывать матери своего ужасного секрета. Сидя в задумчивости, она позволила звуку маминого голоса обрушиться на нее подобно тому, как морская волна обрушивается на берег.
Эвелина могла что-то ответить ей наобум, не боясь, что ее слова окажутся некстати. Но, судя по всему, Джеймс оказался прав. Все, кому она вздумала бы рассказать о пережитом опыте, несомненно, сочли бы, что она повредилась в рассудке. Она была совершенно одинока со своей потусторонней тайной. Блувинкль был единственным, кто хоть как-то старался ее понять, но этого так мало!
Эвелина лишь вздохнула, когда госпожа Гроведаль принялась поить ее чаем из чашки, принесенной служанкой. Затем снова впала в меланхолическую задумчивость. Что же ей предпринять? Какой будет ее судьба? Из юной девушки она внезапно превратилась в молодую даму. Бесспорно, часть ее личности принадлежит Блувинклю. И эта часть хранила воспоминания, повергающие Эвелину в дрожь, вызывающие у нее сильнейшее негодование. Замужество воспринималось ею как насилие, совершенное, пока она пребывала в глубоком сне. Но, во всяком случае, Джеймс ни в чем не был виноват! И тем не менее она едва не умерла от стыда при мысли, что этот иностранец узнал ее так близко… совершенно не зная ее!
Много раз она была готова умолять госпожу Гроведаль вернуть ее домой, но испытывала колебания при мысли, что придется огорчить Блувинкля. Она могла бы что-то придумать, но ложь вызывала у нее отвращение… Мама распрощалась и ушла, а Эвелина так и не приняла верное решение. Одевшись с помощью служанки и устроившись полулежа в кресле, она принялась ждать Джеймса. Едва он появился в дверях, ее тревога усилилась, сделавшись совершенно невыносимой. Он сам был этим очень смущен.
Оба они чувствовали себя еще более потерянными, чем до визита госпожи Гроведаль. Но Джеймс был вовсе не из тех людей, кто может позволить кому-то себя запугать. Эвелина казалась ему теперь даже более свежей и очаровательной, чем раньше, такой невинной и обновленной – рядом с ней он ощущал сильнейшие порывы страсти. Она же, несмотря на то что внешне Джеймс был в ее вкусе, чувствовала себя униженной и уязвленной. В конце концов она разозлилась.
– Отвратительно! – произнесла она. – Невозможно. Это абсолютно невозможно, чтобы мы жили вместе… Я от этого с ума сойду!
Джеймс печально слушал ее. Он прекрасно понимал Эвелину и осознавал, насколько эта ситуация шокирует ее. Он испытывал странное чувство стыда, как если бы бесчестно поступил с ней. И от всего этого его привязанность к Эвелине лишь возрастала. Он был неглупым молодым мужчиной и со своей простотой манер здорового британского парня испытывал даже более сложные чувства, чем парижанин с изысканным вкусом и привычкой к самому утонченному чтению. Ничто на свете не могло заставить его перестать обожать это очаровательное тело. Ничто на свете не могло заставить его перестать ощущать, что его чувства к этому телу как бы освежились и омолодились. Это был простодушный соблазн, укрепленный двусмысленностью, незримой для простых глаз. Новая привлекательность Эвелины для Джеймса состояла в том, что это была его жена, но в то же время… совершенно другая женщина. Можно быть англосаксом до кончиков ногтей, но тем не менее сохранить иные черты своих первобытных предков!
«В конце концов, – рассуждал он, – я женат на этой женщине! И она принадлежит мне согласно всем законам и обычаям».
Но Джеймс был слишком уж джентльменом, чтобы заявлять на Эвелину свои права. Он почтительно произнес:
– Вы свободны. Не могу ни к чему вас принуждать. После того, что с вами стряслось, даже вам неизвестно, что вы будете думать и чувствовать завтра. Я с уважением отношусь к вашему первому впечатлению и отдаю дань его благородству, но поймите: невозможно отменить те события, что уже произошли. И мы не знаем, как события будут развиваться дальше. Как бы то ни было, я являюсь вашим супругом. И с любой точки зрения самым приличным будет…
Она оборвала его резким порывистым жестом.
– Это бракосочетание ничего не значит! Даже если я вас полюблю – а теперь я убеждена, что это невозможно, – то никогда не буду жить с вами, если только мы не заключим брак наново!
– Но послушайте, – снова заговорил он. – Есть множество способов уладить наши проблемы. Раз вы не хотите жить со мной – можете вернуться к родителям или устроиться в собственном доме… Я найду необходимый предлог. Например, отправлюсь в путешествие. Но покорно прошу вас об одной вещи – возможности иногда видеться с вами. Если хотите, кто-то из близких будет вас сопровождать. Или мы можем встречаться в общественных местах. Мне жизненно важно, как говорится, использовать свой шанс…
– А зачем он вам нужен, этот шанс? – горестно спросила она.
– Потому что я вас люблю!
– И вы не любите ту другую женщину, жившую в моем теле?
– Буду с вами предельно искренен: я ее люблю. Но поймите меня: я любил ту женщину, даже не зная ее как следует, более того – с некоторым страхом. Ведь в такой ситуации совершенно естественно испытывать подобные чувства, не так ли?
– Да, естественно, – согласилась Эвелина. – Вот только меня вы знаете еще меньше.
– Я так не думаю. Некоторые черты вашего характера, безусловно, мне еще незнакомы. Но я чувствую вашу гордость, безупречность, чувствую ужас, каковой вызывает у вас малейшая неправда. Вот главные черты вашей высоконравственной натуры. С тех пор как на свете появились мужчины, они ищут вторую половинку, чтобы любить ее со всей страстью своей земной натуры; это пришло к нам из самой глубины веков… это закон, в конце концов! И мы должны ему следовать!
– Ну хорошо, – заключила она. – Я не могу вам отказать в нескольких встречах. Но сделаю это исключительно из чувства долга при условии, что это не будет продолжаться слишком долгое время.
– Мы можем установить определенный срок.
– Три месяца вас устроит?
– Да, – вздохнул он. – Трех месяцев будет вполне достаточно.
Снова наступило молчание. Блувинкль встал и принялся смотреть в окно. У него было тяжело на сердце. Идея Эвелины покинуть дом была для него невыносимее, чем для кого бы то ни было. Наконец он снова заговорил:
– Сейчас вы еще слишком слабы, чтобы куда-то переезжать. Предлагаю вам вот что. Сегодня же вечером я отправляюсь в путешествие. Горничная и служанка будут обслуживать вас наилучшим образом. Родные смогут навещать вас так часто, как вы того пожелаете. Таким образом, можно все устроить правильно и удобно.
«Все-таки он настоящий джентльмен», – подумала Эвелина.
Она протянула ему руку. Но едва она дотронулась до пальцев Джеймса, как ее лицо моментально стало пурпурным. Стыд и злость, которые она испытывала накануне, с новой силой разгорелись в ее груди.
Крохотная ручка быстро отдернулась. Грустный и задумчивый Джеймс вышел из комнаты.
За приготовлениями к путешествию он за весь день ни разу не увиделся с Эвелиной. Время для него тянулось со скоростью похоронной телеги. Джеймс пребывал во власти печали, той, что сильнее всего влияет на людей с Севера. В то же время страдания ему причиняли мысли, недопустимые для любого мужчины, особенно для молодого англосакса, живущего в соответствии со сводом моральных правил. Он страшился глупых сожалений, стремлений, того, как будет впредь трактоваться малейший его поступок. Все это в сочетании со скорбью от потери Эвелины приводило Джеймса в состояние нервного возбуждения. Несколько раз он испытал сильнейшее желание немедленно отправиться на край света – затеряться в снежных просторах Южного полюса или в песчаных равнинах знойной Австралии.
Когда наступили сумерки, он вызвал машину и пошел попрощаться со своей супругой. Та полулежала в кресле в своей комнате, на вид еще слабее, чем раньше, но такая свежая, такая лучезарная, с такими прекрасными детскими глазами, что Джеймс снова ощутил любовный трепет.
– До свидания! Будьте счастливы.
– И как же я смогу быть счастливой? – произнесла она вполголоса.
Джеймс тут же почувствовал, как у него похолодело сердце. Он не мог избавиться от ощущения несправедливости того, что это милое создание, без всякого сомнения принадлежащее к роду человеческому, его вовсе не любит, в то время как другая, явившаяся из неясно каких закоулков потустороннего мира, его любила…
Уже открыв дверцу автомобиля, чтобы сесть в него, Джеймс оглянулся. Эвелина была там, за освещенными стеклами… Ну пусть она хотя бы приподнимет занавеску! В порыве дикой надежды он бросил туда взгляд, полный немого призыва. Но за окном ничто не пошевелилось…
Машина тронулась с места и скоро исчезла в густом тумане.
Джеймс совершил путешествие по континенту: покорно посетил все музеи и театры, полюбовался видами, расхваленными наперебой уймой гидов… Он указал в дорожной тетрадке стоимость знаменитых полотен, возраст церквей, высоту башен, протяженность и глубину рек, дорожные тарифы, население городов и важность каждого порта.
Все это для него ровным счетом ничего не значило.
Он размышлял об Эвелине Гроведаль, в то время как хранители некрополей и храмов вываливали на него кучу сведений о героях, святых, реликвиях и культовых регалиях. Он думал о ней, пока аптекари из комедии Мольера размахивали громадными шприцами, пока Федра завлекала сына Тезея и пока лебедь тащил лодку таинственного Лоэнгрина. Даже бокал-другой шампанского не мог разогнать его тоску. Он закончил свое путешествие во Флоренции, откуда возвратился прямо в Лондон, такой же печальный – и даже еще более влюбленный, чем в день отъезда.
Как только Джеймс вернулся, он сразу дал об этом знать. Очаровательный желтый туман окутывал город. В небе висело маленькое красное солнце, похожее на сургучную печать. Эвелина сидела перед камином, топившимся битуминозным углем – тем, что долго горит жарким чистым пламенем. Вид жаркого чистого пламени нередко поселяет в умах грезы – и Эвелина, конечно же, грезила, полная печальной юной грации. Пламя освещало ее пышные волосы цвета спелой пшеницы. Сейчас она казалась не такой нервной; наоборот, более смирившейся.
Присутствие Джеймса, судя по всему, не было ей неприятно. Они побеседовали о тех ничего не значащих вещах, которыми сплошь да рядом наполнены беседы британцев. Но Эвелина, казалось, была за тысячу миль отсюда.
Наконец Джеймс собрался уходить, и она сказала:
– Я не должна злоупотреблять вашей добротой. Этим вечером я планирую вернуться в дом своих родителей.
– Но это же доставит вам столько хлопот, – вздохнул Блувинкль. – И потом, что они скажут? Не будет ли лучше, если я поселюсь на втором этаже, а вы на первом? Вы меня даже не увидите – разве что несколько минут в день. Даже столоваться я буду в городе.
– Но вас это ужасно стеснит, – сказала она.
– Вовсе нет! Что должно стеснять нас обоих – так это то, что мы ничего окончательно не решили! Эта наша жизнь порознь совершенно непонятна и для ваших родителей, и для всех остальных. Я умоляю вас подумать об этом хотя бы еще несколько дней.
Эвелина прекрасно знала, что он прав. Сперва она опасалась вопросов своей матери и особенно недовольства мистера Гроведаля, обладающего острым чувством респектабельности.
– Ну, раз вы этого хотите и это вас обеспокоит гораздо меньше моего отъезда, – сказала она, после того как некоторое время задумчиво разглядывала языки пламени, – я останусь здесь еще на некоторое время.
Прошло около двух недель. Джеймс вставал намного раньше Эвелины, поэтому было вполне естественно, что к утренней трапезе, состоящей из яичницы с беконом, тостов с апельсиновым повидлом и чашки крепкого чая, он выходил один. Обедал и ужинал он в городе. Чтобы соблюсти формальность, Эвелина согласовывала с ним расходы по дому, и встречи были бы менее неприятны, если бы она так не опасалась его. Понемногу они начали обсуждать это невероятное приключение. Конечно, оно послужило причиной их расставания. Но также стало еще и захватывающей, увлекательной тайной, чем-то, что придавало жизни совершенно особенную окраску, а их самих делало едва ли не сообщниками.
Эвелина чувствовала, что вполне смогла бы и привязаться к своему простодушному мужу, такому благородному и нежному. Но всякий раз, думая о том, чтобы быть его женой, она краснела не хуже графини Эмме де Спенси, которой Барбей говорил, что «ее лоб, ее щечки, ее шейка… до перламутрового пробора ее сверкающих золотых волос, все так и пышет пурпурным пламенем».
Эвелина уже полностью восстановила силы организма. Она частенько наведывалась к доброй госпоже Гроведаль, юным Гарриет и Жаку. Никогда еще ее здоровье не было таким крепким. Цвет ее лица, казалось, бросал вызов свежим и сияющим детским личикам, он был лучше, чем у ребятишек, целыми днями гуляющих по изумрудной траве Гайд-парка или в зеленых скверах Вест-Энда.
Но вдруг к ней вернулись все ее недомогания. Это чаще всего случалось по утрам, но и днем тоже – например, во время прогулки, чтения или визита гостей. Как-то в полдень госпожа Гроведаль, увидев, что дочь побледнела и шатается от слабости, забеспокоилась:
– Да тебе же нехорошо, моя малютка! Ты бледна, как это фарфоровое блюдце!
Она принялась выражать свои чувства, как всегда, эмоционально и вычурно, размахивая руками, будто ветряная мельница. Эвелина призналась, что и правда плохо себя чувствует. Слушая ее, госпожа Гроведаль постепенно перешла от страха к надежде.
– Дорогая! – вдохновенно произнесла она. – Думаю, самое время повидать доктора. Или ты предпочитаешь, чтобы это была женщина?
Она чуть заметно улыбалась с нежным, таинственным и немного лукавым видом. Увидев, что Эвелина по-прежнему ничего не понимает, она пожала плечами.
– Что в этом такого? Мы прямо сейчас туда и отправимся – к госпоже Тинирамп, это совсем недалеко, сразу за сквером. Она прекрасно разбирается в женских недугах. О! Как я и думала! – Не сказав, что она такое подумала, госпожа Гроведаль увлекла Эвелину под дубы и красные буки сквера прямо к жилищу госпожи Тинирамп. Дама оказалась у себя; у нее были волосы цвета лисьего меха, мордочка откормленного хомяка и приторно-любезная улыбка. Она тут же принялась расспрашивать Эвелину, понемногу делавшуюся все бледнее, о ее самочувствии. Осмотр госпожа Тинирамп провела со всей тщательностью. Затем покачала головой и наконец заговорила с видом предсказательницы:
– Еще невозможно быть уверенной, слишком рано что-то утверждать! Но я готова поклясться… – Тут она понизила голос, чтобы произнести свое пророчество, и Эвелина задрожала всем телом.
Когда вечером вернулся Джеймс, он собирался нанести уже ставший привычным визит. Он зашел к молодой женщине и увидел, что она без сил сидит в кресле с заплаканным лицом и глазами, полными невыразимого отчаяния.
– Что с вами? – заботливо спросил он.
– О, это ужасно, – простонала Эвелина. – Так ужасно…
Она закрыла лицо руками, тело ее начали сотрясать рыдания. Джеймс застыл на месте, снедаемый удивлением, беспокойством и любопытством. Он принялся ждать, когда же она ему ответит. Наконец рыдания немного утихли. Наступила долгая, томительная тишина. Слышались только потрескивание огня в камине, приглушенный звон колокола и грохотание кэба, проезжающего по соседней улице. Блувинкль смотрел на поникшую фигуру Эвелины, светлые волны растрепавшихся волос и белую шею, терзаемую спазмами.
– Ну что же? – спросил он самым мягким и нежным тоном.
Эвелина снова подняла голову. Ее губы были гневно сжаты, лицо приняло суровое выражение, в больших глазах неистовствовало пламя ярости и страха. Она изрекла необычно тихим голосом, словно ни к кому конкретно не обращаясь:
– Ребенок… У меня будет ребенок!
И добавила, охваченная ужасом, но с мрачно-лихорадочным торжеством в голосе:
– Ребенок, которого возжелала другая женщина… дитя из иного, чуждого мне мира!
На протяжении трех месяцев Эвелина влачила совершенно кошмарное существование. Она постоянно ощущала себя жертвой таинственных враждебных сил, познав мучения тех заблудших душ, что в давно прошедшие века считали себя угодившими во власть дьявола. Одиночество – еще более беспросветное, чем когда-либо, – навалилось на нее, и казалось, будто нет никакого средства, способного облегчить ее страдания. Те, кого Эвелина больше всех на свете любила, – даже мать! – были совершенно неспособны понять ее горести. Да, оставался лишь один Джеймс…
В течение многих недель его присутствие было невыносимым для молодой женщины. Она ему даже не подавала руки. Молча слушала его, пребывая в угрюмом состоянии, и едва отвечала ему на приветствие и прощание. Отвращение к нему, смешанное с острым чувством собственной неправоты, возрастало день ото дня.
Прошло три месяца, но печаль и отвращение не оставляли ее. К ним добавилась еще и покорность судьбе. Эвелина уступила необходимости довериться кому-то – главной и непреодолимой черте существа, живущего в человеческом обществе. Она как могла объясняла все тонкости и нюансы своих мучений – и даже пыталась описать ту борьбу, что происходила в ней.
– Боже мой! – вскричала она февральским вечером, когда Лондон был засыпан снегом по самые пороги. – Я чувствую себя рабыней или приговоренной преступницей.
Джеймс был рядом, и терпение никогда не покидало его. Глядя на пелену маленьких серебристых снежинок, падающих за окном, он сказал:
– Но ведь это может быть и ваш ребенок!
– Нет, нет! – с горячностью возразила она. – Только не мой!
– Но давайте порассуждаем. Может, сперва он был и не ваш, но теперь-то с каждым днем становится все больше вашим. Разве не своей кровью вы питаете его эти месяцы? Разве не ваши жизненные силы поддерживают его? Подумайте обо всем, что он получит от вас, когда наконец появится на свет!
Эвелина была потрясена. Некоторое время она пребывала в растерянности, но в конце концов нашла слова, чтобы возразить ему:
– А если этот ребенок станет, как я, вампиром?..
Эти слова застали Джеймса врасплох, но он отбросил дурные мысли.
– Не бывать тому! – энергично произнес молодой человек. – Возможно, ребенок будет чем-то отличен от других, но могу вас уверить: обратитесь к тем воспоминаниям, что сохранил ваш разум, и сами сможете убедиться, что это будет прекраснейшее существо, достойное ваших забот и любви!..
Начиная с этого вечера Эвелина не выказывала к Джеймсу никакой неприязни. Она дружески встречала его, и их беседы иногда длились больше часа. Зима закончилась, и весна послала своих крохотных фей одевать деревья в зеленую листву и пробуждать к жизни первые цветы. Бури, обычные для весеннего равноденствия, завывали в каминной трубе. Приближался день, сулящий Эвелине двойное освобождение.
Это произошло в конце мая. Эвелина провела ужасную ночь: все ее существо, казалось, сникло прямиком в бездну адских страданий. Едва рассвело, крохотный мальчик испустил свой первый в жизни крик. Он уродился красивым (вовсе не похожим на пунцовую лягушку, как большинство младенцев) и фантастически бледным – зато с точеными чертами лица.
– Какая прелесть! – воскликнула госпожа Гроведаль, задыхаясь от радости. – Дорогая, это же вылитый твой портрет!
Так и было, но Эвелина даже не вглядывалась в его лицо. Она была в ужасе от бледности этого существа – разве же может это принадлежать миру смертных?..
– Привидение какое-то! – прошептала она.
Она даже не осмелилась взять новорожденного на руки. Ее усталость была так велика – как и чувство освобождения, – что Эвелина буквально провалилась в сон. Это был очень длительный сон, прерванный только коротким бодрствованием ближе к вечеру.
На следующий день, проснувшись, она заметила рядом женщину, кормившую ребенка грудью.
– Госпожа Тинирамп не хочет, чтоб вы делали это сами, – пояснила нянька. – Она говорит, вам необходимо набраться сил.
Эвелина ничего не ответила, завороженная зрелищем крохотного ротика, сомкнутого на соске кормилицы. Прошло несколько минут, наполненных томительным волнением. Наконец ребенок повернулся к ней своим маленьким личиком. Молодая мама ощутила, как на нее нахлынула волна сильнейшей радости. Она обратилась к женщине:
– Дайте его мне!
Та протянула Эвелине новорожденного, и она принялась смотреть на его губки. На ее лице появилась улыбка, сердце замерло от счастья: на губах – следы молока… и только!
Джеймс с нетерпением ждал рождения ребенка. Когда госпожа Гроведаль показала ему малыша, он ощутил, как крупная дрожь пробежала по всему телу. Он слишком хорошо знал эту необычайную бледность. Глядя на это хрупкое создание, он заново пережил весь ужас, испытанный перед возвращением Эвелины. Весь день Джеймс предавался глубокой печали и провел не менее тоскливую ночь. Его сердце переполняла нежность к ребенку, так же как и к его матери. Он размышлял о судьбе новорожденного. Если бедный малыш сможет питаться только кровью, как же его вырастить? Тогда, без сомнения, придется смириться с тем, что Эвелина будет потеряна для него навсегда. Молодой человек продолжал размышлять таким образом, когда вошла горничная и убрала со стола завтрак, к которому он даже не притронулся. Горничная сказала:
– Мадам желает поговорить с месье.
Джеймс не осмелился сразу спуститься к ней; он был словно игрок, колеблющийся, прежде чем сделать ставку.
Когда он вошел в комнату и заметил, что малыш на руках у Эвелины, то смог вздохнуть свободнее. Лицо супруги было умиротворенным, взгляд – полон покоя. Когда Джеймс приблизился, она прошептала:
– Это самый обычный ребенок – такой же, как другие!
Она незаметно указала на кормилицу в глубине комнаты, и тут Джеймс впервые ощутил, как рука Эвелины чуть сжала его руку в ответ на ласковое прикосновение.
Последующие дни были наполнены нежностью. Наслаждаясь ярким светом июньского солнца, запахом цветов и ароматных трав, через открытые окна проникавшим в комнату, они оба чувствовали, как сверхъестественное приключение все более удаляется от них. Ими снова овладела земная жизнь, успокаивая и утешая их; прошлое понемногу становилось для Джеймса и Эвелины просто кошмарным сном.
Как-то после полудня они проговорили даже дольше, чем обычно, и удивились, заметив, что уже наступили сумерки. Джеймс взял Эвелину за руку. Та не сопротивлялась, и он тихонько сказал ей:
– Почему бы вам снова не стать моей спутницей жизни?
Она призадумалась – и какое-то время хранила молчание. Она знала, что могла бы жить долго и счастливо с этим замечательным мужчиной, но вдруг ощутила внутреннее сопротивление и вздохнула:
– Я еще не готова вам ответить.
Прошел июнь. Фантастическая бледность ребенка теперь воспринималась как нечто естественное. Кормилица, поначалу боязливая, в конце концов привязалась к подопечному. Он редко беспокоил своим криком, у него были громадные светлые глаза, уже различавшие людей и предметы. Джеймс обожал его, и Эвелина, хотя время от времени страхи и опасения возвращались к ней, привязалась к этому странному малышу…
– И все-таки он не такой, как все остальные дети, – иногда говорила она Блувинклю.
Он утверждал обратное со всем упрямством англосакса; заставлял себя верить из родительского долга и из любви к следованию традициям, что это не так. Кроме того, Джеймс чувствовал, что от этого зависит, выпадет ли ему счастье быть любимым Эвелиной.
Их связь становилась все прочнее. Однажды утром в ответ на его нежные слова Эвелина произнесла:
– Но вы же знаете, что я не считаю себя вашей женой. Как же нам в таком случае пожениться?
Джеймс попытался ее увещевать. Он напомнил ей, что в глазах всех они так или иначе являются супружеской парой и достаточно будет лишь их молчаливого согласия, чтобы брак стал настоящим. Эвелина не сдавалась и с отчаянным упорством настаивала на официальной церемонии.
Джеймс ломал голову над тем, как решить эту странную и не самую приятную задачу. Сначала он подумал о разводе, за которым последовала бы новая женитьба. Но для этого потребовалось бы солгать, на что Эвелина бы никогда не согласилась, да и у Джеймса это вызывало живейшее отвращение.
После долгих размышлений его посетила следующая мысль.
– Не будет ли достаточно, – спросил он, – если заключение нашего брака подтвердит священник?
– Да, – ответила Эвелина, – этого будет вполне достаточно.
Итак, Джеймс отправился к викарию церкви Сент-Жорж и рассказал ему правду, но в немного приукрашенном виде. Тот, не отличаясь особой деликатностью, решил, что речь идет об эксцентричной и болезненно щепетильной женщине. Это был протестантский пастор, коего временные церковные нужды склоняли к особой снисходительности.
– Щепетильность свойственна избранным душам, – сказал он. – То, о чем вы меня просите, не то чтобы разрешено, но в то же время и не запрещено… Затраты, разумеется…
И он кашлянул, выжидающе глядя на Блувинкля.
– Затраты не составят для меня проблемы, – спокойно ответил молодой человек.
Когда Эвелина и Блувинкль предстали перед викарием, тот прочел очаровательную короткую проповедь, посвященную семейным обязанностям, и в заключение сказал:
– Эвелина Гроведаль уже отдана этому мужчине в этой самой церкви, и Джеймс Блувинкль взял ее под свою защиту. Они обещали друг другу быть вместе в радости и в горе, любить друг друга в богатстве и в бедности. Я напоминаю женщине, что она должна быть послушной своему мужу, и мужчине, что он должен оберегать свою супругу. Да будет благословение Божье сопровождать сей семейный союз!
Вот за что Джеймс вложил три фунта стерлингов семь шиллингов и шесть пенсов в десницу господина Блэкфута, ризничего и аптекаря, присутствовавшего как свидетель этой церемонии.
Потом Джеймс и Эвелина на автомобиле отправились в Эппинг-Форест, где со времен старой Англии сохранились громадные дубы и сказочные вязы. Они побродили под их тяжелыми ветвями, посидели на мягком гостеприимном мху, а затем перекусили ростбифом и пудингом с элем в старомодной гостинице. Когда они вечером вернулись домой, наступающая ночь казалась им упоительной и волшебной. Эвелина чувствовала себя девственницей, позволяющей своим волосам рассыпаться по плечу возлюбленного, он же в глубине души считал себя завоевателем, уносящим Золотое Руно…
Прошло много вечеров и счастливых утренних часов. События прошлого теперь воспринимались как смутное полузабытое сновидение. Джеймс иногда спрашивал себя: а может быть, все это ему действительно привиделось?
Однажды утром, когда Эвелина еще спала, он, размышляя таким образом, увидел кормилицу на крыльце. Та нежно укачивала маленького Вальтера. Малыш с мечтательным видом разглядывал деревья своими зеленовато-синими глазами.
Джеймс почувствовал внезапный прилив нежности к этому крохотному созданию и, спустившись, взял его на руки. Когда он стал прогуливаться по лужайке, ребенок понемногу начал ему улыбаться, и эта улыбка удивила Джеймса.
– Вне всякого сомнения, – подумал молодой отец, – этот мальчик вовсе не похож на остальных детей.
Внезапно он вздрогнул от охватившего его беспокойства. Прошлое будто вернулось! Он будто снова видел ту, первую Эвелину, с ее мертвенно-бледным лицом. Он снова пережил ту ужасную ночь, когда открыл ее тайну. Он снова сидел рядом с умирающей женой, снова созерцал это странное мертвое тело… Возможно ли, что Вальтер унаследовал от матери не только бледность?
Джеймс остановился под деревом, его глаза встретились с не по-детски внимательным взглядом младенца. Внезапно его посетила мысль: отчего бы не устроить эксперимент? Джеймс сунул кончик безымянного пальца в крохотный красный ротик. Тотчас же детские губки сомкнулись вокруг него… На Джеймса накатила хорошо знакомая волна слабости. Он подождал пару минут и, вынув палец, обнаружил на его кончике несколько крохотных красных капелек.
– Он вампир! – прошептал Джеймс, трепеща от ужаса.
Он не ошибся.
Молодой Вальтер Блувинкль в самом деле вампир, и долгое время его отец никому не говорил об этом, даже Эвелине. Но как вампир его сын совершенно безобиден. Он обладает способностью высасывать кровь через поры кожи, так что жертва не чувствует никакой боли. Это умный не по годам юноша, очень интересующийся потусторонними тайнами. Джеймс как-то обратился по поводу болезни сына к давешнему специалисту Перси Коулману. Пришлось доверить доктору правду, и тот сказал:
– С таким пациентом мне сулят золотые горы!
Говорят, что невролог совершил с помощью молодого вампира потрясающие открытия. С ними он собирается познакомить старую Англию и перевернуть все биологические науки сильнее, чем открытие радиоактивности перевернуло науки физико-химические.
Перевод с французского Златы Линник