Они вышли из своего сиротского дома: Арабелла и Вивиана, две сестры. Арабелла, юная красавица, и Вивиана, уродливая карга. Арабелла, сущее дитя, и Вивиана, рано состарившаяся мать.

Покинув свой печальный дом, они встали под магнолией, волшебным деревом; никто не помнил, кто посадил его, но оно так пышно цвело во дворе. Расцветало два раза в год, как и все магнолии: сначала весной, до того, как появляются зеленые почки, а затем – ближе к осени, перед тем, как меняют цвет пожухлые листья. Весной, как и осенью, на волшебном дереве, имеющем благородную форму жирандоля[68], распускались цветы, похожие на священные бутоны лотоса. Жизнь в них была обозначена капелькой крови на белоснежных мясистых венчиках.

Опираясь на материнскую руку доброй Вивианы, снисходительной ко всем капризам, Арабелла стояла под магнолией и рассуждала:

– Он умрет вместе с цветами магнолии, тот, кто должен был возродить каплей крови другой цветок – меня… О, какой же бледной я останусь на веки вечные!

– Есть еще один, – сказала Вивиана.

Речь шла о нераспустившемся цветке – бутоне, произраставшем среди благосклонных к нему листьев, совершенном воплощении невинности.

– Последний! – изрекла Арабелла. – Будет моим свадебным украшением. Последний? Нет! Посмотри, Вивиана, там есть еще один, весь увядший и почти мертвый! Мы обе! Это мы обе! О, я трепещу от страха, видя нас там, нас двоих, так ясно символизируемых этими цветками! Мои лепестки выбиваются наружу, Вивиана, смотри, они выбиваются! А что, если бы я тоже умерла?

Безмолвная Вивиана с любовью обняла свою дрожащую сестру и, тоже испуганная, потащила ее прочь с печального двора, подальше от лишенной былой роскоши магнолии.

Вместе они ступили под своды дома напрасных радостей и преждевременной скорби.

– Как он там? – спросила Вивиана, снимая с плеч Арабеллы плащ, в который куталась бледная невеста. И пока Арабелла, сидя в позе застенчивого ребенка, с удивлением изучала нераспустившийся цветок у себя между пальцами, мать умирающего ответила:

– Давайте поторопимся. Надо, чтобы его предсмертное желание исполнилось, пока он еще жив. Иди же сюда, моя Арабелла, моя дочь и невеста последних вздохов, красавица, от чьей любви расцветет вереница последних молитв. Смерть ждет тебя, моя Арабелла, увы! И этот поцелуй из могилы освятит твой лоб новобрачной, и траурная улыбка непобедимой тьмы откликнется, как эхо в ночи, на прекрасное сияние, каковое излучают твои дивные очи, моя Арабелла! Сын, единственная моя радость, умрет; он погибнет, и я отдам его тебе мертвым, увы! О, горе, великое горе!

Пришли люди, дабы засвидетельствовать неоспоримое право смерти обвенчаться с жизнью; все плакали. Прибыл священник, не знавший, благословить ли эти нерушимые узы, или просто помазать елеем лоб, грудь, руки и ноги умирающего.

Они поднимались в тишине, гулкой, как тяжелые шаги по мощенному камнем двору. «Он лежит там, в постели, – говорили люди, – словно в гробу; приодетый к свадьбе – будто для погребенья».

Они робко поднимались, но мать подбадривала их, повторяя:

– Давайте поторопимся, ибо он умирает и нам нужно исполнить его последнюю волю.

У одра все преклонили колени. Арабелла, возвышаясь над женихом, казалась одетой в саван. Когда она в свою очередь опустилась на колени, упершись лбом о край подушки, во всех присутствующих зародились тревога и беспокойство: вдруг эта очаровательная головка останется там – и смерть заберет и ее заодно. Правая рука невесты покорно позволила себя взять узкой костлявой руке, торчащей из-под одеяла, левая – прижала к губам нераскрытый цветок магнолии, совершенное воплощение невинности.

Таинство продолжилось добродетельными речами: все смотрели на сына, которого поддерживала его мать. Некогда олицетворявший теплоту и смех, он превратился в призрак самого себя, казался почти неузнаваемым. Его бледная кожа приобрела восковой оттенок, резко контрастируя с тьмой, омрачившей его когда-то яркие глаза. Черты лица уже начали заостряться, линии черепа явственно проступали под кожей. Мягкие линии лица, некогда пухлого, исказились, приобретя что-то дикое – хищную грацию, каковая в другой, неугасающей жизни стала бы символом красоты. Верхняя губа умирающего сильно усохла, и зубы – в особенности глазные, заостренные – неестественно выпятились, будто в угоду какому-то древнему заклинанию природы, способному превратить травоядное в хищника.

Лицо умирающего было измученным и зловещим. Нетронутая красота Арабеллы его теперь возмущала до ненависти, выдававшей себя беспомощным сверканием пустых глаз. Он хотел жить дальше. Он хотел вкусить ее. И все вокруг думали: «Как он страдает!»

Он еще немного приподнялся, и слова полились из лилового рта, обведенного белой загробной каймой; мужчины втайне улыбались этому предсмертному бреду, а испуганные дамы рыдали, как плакальщицы на похоронах.

– Прощай, Арабелла! – изрек стоящий одной ногой в могиле муж. – Ты принадлежишь мне. Я ухожу, но ты придешь. Я буду там. Я буду ждать тебя каждую ночь под магнолией, потому что ты не должна познать никакой другой любви, кроме моей, Арабелла, – никакой другой! Ах, как я докажу тебе это, любовь моя! Какие представлю доказательства! Только ты – та душа, что нужна мне!

И с улыбкой, которая дьявольски исказила тени на его худом лице, он повторил – его голос уже боролся с предсмертным хрипом – те слова, что кому-то могли показаться вполне бессмысленными, а кому-то – тонко-расчетливыми, полными бесовского коварства:

– Под магнолией, Арабелла… под магнолией!

* * *

Каждый день и почти каждую ночь потрясенная скорбью Арабелла с болью в сердце смотрела на магнолию. По вечерам, когда ветер шелестел листьями дерева, обделенного цветами, и когда всходила луна, силуэт мужа непостижимым образом вставал в свете луча, пробивавшегося сквозь пелену осенних туч. Арабелла дрожала и прижималась к Вивиане, крича:

– Он здесь!

Он и впрямь был там, под магнолией, в листьях – тень, послушная дуновению ветра.

Однажды вечером Арабелла сказала Вивиане:

– Мы любили друг друга, зачем ему делать мне что-то плохое! Я выйду к нему!

– Мертвым лучше не перечить, – ответила Вивиана. – Иди же – и не бойся. Я оставлю дверь открытой и приду, если ты меня позовешь. Ступай, раз он здесь.

Он действительно был там, в листьях, колеблясь в такт порывам ветра. Когда Арабелла оказалась под магнолией, тень протянула руки. На плечи девушке словно скользнули, извиваясь и шипя, две ядовитые змеи. Мертвец склонил голову, потянулся губами к ее шее – все складывалось именно так, как он и обещал…

Услышав приглушенный крик, Вивиана побежала к магнолии. Арабелла простерлась на земле. Когда ее принесли в дом, у самой яремной вены нашлись две отметины, каждая – будто след от крупного острого зуба. В прекрасных неживых глазах девушки навек застыло выражение ужаса. Меж судорожно сжатых пальцев Вивиана увидела увядший цветок того свадебного утра – печальный и бесполезный цветок, оставленный ими на дереве из жалости. Он больше не принадлежал этому миру; все это время он вызревал для мертвых.

Перевод с французского Златы Линник