Обладают ли еще какой-либо силой мертвые после того, как их упокоили в земле? Могут ли они со своих ужасающих престолов править нами посредством таинственной силы? Становятся ли их закрытые глаза притягивающими и грозящими пламенем, тянутся ли их руки, чтобы наставить стопы наши на пути, избранные ими? О, несомненно, когда мертвые обращаются в прах, с их силой происходит то же самое.

Часто долгими летними вечерами, сидя с женой в мирной гавани, какую представляла собой его веранда, глядя на парк и Сумрачный фонтан, Райд размышлял обо всем этом. Ибо именно в этот час перед сном, когда его мрачная обитель была сплошь залита красным, он испытывал самую сильную ненависть к своей жене.

Здесь они жили уже больше двух месяцев. Их дни проходили одинаково: оба сидели в проеме окна большой комнаты, обставленной старинной мебелью и увешанной темно-красными шторами пополам с тяжелыми гобеленами. По комнате гулял причудливый запах лаванды – неявное свидетельство скорого конца.

Целыми часами Райд пристально смотрел на жену, сидевшую перед ним: бледную, стройную и хрупкую. Черные волосы ниспадали ей на шею, худые изящные руки листали страницы иллюстрированного молитвенника. С неизменным постоянством Райд переводил взгляд на парк у Сумрачного фонтана и на реку, расплывающуюся вдалеке, как серебристое сновидение. На закате река постепенно начинала казаться беспокойной и тревожной – сущее озеро крови; а деревья, одетые в алое, размахивали ветвями на манер сверкающих мечей. Целыми днями они сидели в этой комнате и молча наблюдали, как тени меняются от рыжего к темно-синему, от темно-синего к серому, от серого к черному. Если бы благодаря некой случайности эти двое отважились выйти на улицу, за ограду парка с Сумрачным фонтаном, Райд бы услышал, как прохожие шепотом повторяют: «Какая она красивая!» Тогда его ненависть к жене возросла бы стократно.

Итак, он отравлял ее – неспешно и неотвратимо – ядом, более тонким и коварным, чем тот, что использовал Цезарь Борджиа; ядом, который источали его глаза. Своим взглядом он впитывал жизнь молодой жены, истощал ее силы, нарушал биение ее сердца. Райд никогда не испытывал потребности ни в медленных ядах, каковые иссушают и заставляют вянуть плоть, ни в страшных ядах, которые чуть ли не воспламеняют мозг. Ядом была его ненависть, и эту отраву он собирался распространять по юному белому телу жены, пока наконец у нее не останется сил даже на то, чтобы удерживать в нем свою душу. С ликованием Райд наблюдал, как, по мере того как лето заканчивалось, она делается все слабее и слабее – ибо не проходило ни дня, ни часа, чтобы она против своего желания не отдавала страшную дань его жестокому взору, пожирающему жизнь. Затем, когда в течение осени у жены случились два продолжительных обморока, очень похожих на каталепсию, Райд, напрягая всю свою злую волю, развил к ней поистине запредельную ненависть. Он чувствовал: конец уже близок.

Наконец однажды вечером, когда зимнее закатное небо окрасилось пепельно-серым, она вытянулась на своей низкой кушетке в темной комнате; и Райд понял, что жена умрет уже совсем скоро. Доктора ушли с роковыми словами на устах, и теперь супруги остались одни, друг против друга. Она попросила Райда присесть рядом с ней, у окна. Он уселся; взгляд его, как водится, блуждал по парку у Сумрачного фонтана.

– Ваша воля исполнилась, я умираю, – сказала она ему.

– Моя воля! – шепотом повторил он, сжимая и разжимая дрожащие кулаки.

– Замолчите! – простонала она. – Вы полагаете, я не знаю? В течение многих дней и месяцев я чувствовала, как вы пьете мою жизнь, поглощаете ее и смешиваете со своей, так что моя душа больше не может обитать в теле. В течение многих дней и месяцев, когда я сидела рядом с вами, когда я шла рядом с вами, – вы смотрели, как я безмолвно умоляю о пощаде. Но ничто не могло смягчить вас; ваша воля исполняется, ибо я иду навстречу смерти! Ваша воля исполняется, ибо мое тело умирает! Но душа моя не может умереть. Нет! – воскликнула она, слегка приподнявшись на подушках. – Мой дух не умрет, он продолжит жить, чтобы держать всемогущий скипетр, на коем сияет ослепительная ясность звезд!

– Дорогая моя, вы бредите.

– Вы думали, что заживете лучше без меня. Но нет – с моим уходом не ждите долгих лет. Безлунными ночами, в ненастные дни, когда солнце упорно остается в тени, я буду рядом с вами. В глубочайшем хаосе, озаряемом вспышками молний, на самых высоких вершинах гор. Даже не пытайтесь сбежать от меня! Вы – мой раб: таков договор, который я заключила со смертью, что ждет всех нас.

Около полуночи она умерла, а два дня спустя ее отнесли в подземелья разрушенного аббатства и там уложили в могилу. Позаботившись, чтобы похороны жены были устроены должным образом, Райд покинул парк Сумрачного фонтана и отправился в далекие страны. Он путешествовал по самым диким и неизведанным краям, прожил долгие месяцы среди арктических морей, был свидетелем трагических и варварских сцен. Он привык к зрелищам жестокости и ужаса, к тревогам женщин и детей, к мукам и страху мужчин. Затем, после многих лет приключений, Райд все же вернулся, выбрав для проживания дом, из окон которого открывался вид на старое аббатство и гробницу супруги; точно так же, как когда-то из окна, перед которым они оба сидели, открывался вид на парк Сумрачного фонтана. Там проводил он дни, полные тягостных сновидений, и бессонные ночи, сопровождаемые мучительными и чудовищными кошмарами, не дававшими ему уснуть. Перед ним вереницей проносились отвратительные изможденные призраки, и в ночной темноте представали картины пустых разрушенных городов, погребенных под слоем льда. В ушах Райда все это время звучали не умолкая топот марширующих армий, грохот тяжелых эскадронов, крики и грохот сражений. Перед его внутренним взором часто представали женщины, тянувшие к нему руки, умоляющие о пощаде, – всегда это были женщины, а иногда к тому же еще и мертвые. Когда же наконец наступал день и его усталые глаза созерцали одинокую гробницу, Райд, чтобы успокоиться, принимал дурманящее восточное снадобье. Позволяя себе погрузиться в многочасовую дремоту, он время от времени шепотом повторял отрывки из многогранных, благозвучных, умиротворяющих стихотворений Бодлера или туманные фразы сэра Томаса Брауна, где говорилось о пределах жизни и смерти.

Однажды ночью – в последнюю фазу луны – Райд услышал, как странно скрипит его окно. Он открыл его: в комнату проник тяжелый запах, присущий катакомбам, где хоронят мертвых. Затем он увидел необычайно крупного жука-могильщика: с кладбища тот влез по стене его дома и теперь тащился по толстому ковру. С поразительной быстротой этот жук добрался до стола, поставленного у кушетки, где отдыхал Райд. Содрогаясь от отвращения, тот приблизился и увидел, что глаза у жука – красные, как две капли крови. Его мутило от ненависти к ползучей твари, но вид ее завораживал, цеплялся за сознание, как выступающий вперед кривой зуб – за мякоть губы. В ту ночь другие видения оставили Райда в покое; в противоположность им ужасающий жук-могильщик не покидал его ни на мгновение – нет, ни на единую секунду. Стеная, сидел Райд, жалкий и беззащитный, не в силах отвести взор от жуткого создания; сущая пытка – наблюдать движения его челюстей и представлять себе его омерзительную пищу! Всю ночь – долгую, словно целое столетие, – в ходе мучительно тянущихся, полных трепета часов, Райд неподвижно бдел, поглощенный ужасом, уставившись на незваного гостя. С первыми проблесками зари жук-могильщик исчез, оставив после себя все тот же смрад заупокойного тлена. Но наступивший день не принес Райду ни отдыха, ни облегчения: его разум неотступно преследовала отвратительная тварь.

Весь день в его ушах звучала сводящая с ума музыка – какофония, состоящая из криков страсти и горестных стонов, жалоб и песен. Весь день Райд ощущал приближение часа, когда ему предстоит вступить в схватку с кем-то облаченным в неразрушимые доспехи, – а у него-то при себе ни оружия, ни защитных чар! И так весь день и до самой ночи, когда из развалин аббатства, из этой холодной, всеми забытой Голгофы, всегда находившейся у Райда перед глазами, вновь выползло мерзкое насекомое. Снаружи, разумеется, было тихо: но кто знает, какие бури, грозы и потрясения таятся под этими мертвыми руинами! Леденея от ужаса, охваченный осознанием непростительности своего преступления, Райд терпеливо выжидал жука-могильщика, глашатая мертвых. В тот миг он понял, что все ночи и дни, что последуют за уже пережитыми, станут точным их подобием. Однако с ночи новолуния до первой ночи убывающей луны жук-могильщик не покидал гробницы. Но для Райда облегчение, которое дарили ему эти часы, оказалось таким кошмарным, а переход к ним – столь мучительным, что он мог только дрожать, впав в подавленное состояние, граничащее с безумием. Причем состояние это было вызвано не просто физическим ужасом и отвращением; его окутывали смутные облака ужаса, имеющего самую что ни на есть мистическую природу. Райд чувствовал: недобрый гость и в самом деле является посланцем, требующим его жизнь; ему казалось, что плоть его отрывается от костей. Так он и проводил свои дни, с тоской ожидая темноты. Затем наконец наступала ночь, наполненная тревогой и болью.

* * *

Светало, трава на газоне покрылась капельками росы. Райд проник на кладбище и приблизился к железным решеткам, закрывавшим склеп, где была похоронена его жена. И оттуда, умоляющим голосом повторяя слова молитв, он принялся один за другим бросать под его свод бесценнейшие дары: шкуры зверей-людоедов, тигров и леопардов, животных, пивших воду из Ганга либо нежившихся на илистых отмелях Нила; драгоценные камни, что некогда украшали одежды фараонов; бивни слонов и кораллы, за которые было заплачено человеческими жизнями. Затем, воздев руки к небу, он выкрикнул полным ярости голосом:

– Прими все это, о, мстительная душа, и оставь меня в покое! Разве этого мало тебе?

Несколько недель спустя Райд снова явился к склепу, неся освященную, украшенную драгоценными камнями чашу, служившую священнику для мессы, и дароносицу, отлитую из чистейшего золота. Наполнив эти сосуды редким вином урожая давно минувшего года, он воззвал, издав гневный крик:

– Испей этого, неумолимая душа, и пощади своего раба! Тебе довольно?

Наконец он принес браслеты, что носила на руках та, кого он полюбил и чье сердце разбил расставанием, лишь бы умилостивить мертвую. Он принес длинную косу из ее волос и платок, пропитанный ее слезами. И свод склепа наполнился звуками его жалко дрожащего, полного печали голоса:

– О, жена моя, разве этого еще недостаточно?..

Но окружающим стало ясно, что Райд приближается к концу своей жизни. Ужас перед смертью и страх перед ее безжалостной лаской вернули ему некоторую энергию; казалось, что его исхудавшие руки сопротивляются какому-то осязаемому натиску. Более отчетливо и ярко, чем в бредовых видениях, он лицезрел отряд, приближающийся, чтобы сразиться с ним; с предельной ясностью он созерцал местность, окружающую врата, предварявшие царство мрака и тлена. И в урочный час – с более жестоким сопротивлением, чем у скупца, вынужденного отказаться от своего золота, с более тяжкой мукой, чем у любовника, насильно оторванного от возлюбленной, – Райд испустил дух.

Грустным и серым осенним вечером его спустили вниз, чтобы похоронить под сводом, рядом с женой. Таково было желание Райда, ибо он считал, что ни в каком другом подземелье нет такой темноты, как здесь, темноты, даровавшей бы ему мирный сон; нигде более он не сможет упокоиться. Те, кто нес его тело и участвовал в похоронной процессии, слышали величественную ламентацию – мелодию, обладающую глубоким серьезным звучанием медленного триумфального марша, несущегося по ветру сквозь кроны древних деревьев. Подойдя к склепу, они уложили тело в гробницу, а затем, опустившись на колени, вознесли молитву за упокой души Райда:

– Requiem ælernam dona eis, Domine![63]

Но когда они уже готовились покинуть двор разрушенного аббатства, из-под земли вдруг донесся разговор – до того странный и страшный, что, услышав его, все уставились друг на друга в сумерках с ужасно побелевшими, перекошенными лицами.

Сначала раздался женский голос:

– Вы пришли.

– Да, я пришел, – ответил голос мужчины. – Я пришел, и я припадаю к вашим ногам, ибо вы победили меня.

– Как долго я вас ждала, – продолжал тот же женский голос. – В течение многих лет я покоилась здесь, в то время как дождь просачивался сквозь камни. О да, в течение многих лет, в то время как солнце радовало землю, а луна одаривала своей улыбкой сады и красоту разных вещей, я спала здесь, в компании червей, и заключила союз с могильными тварями. Вы исполняли все, чего бы я ни захотела; вы были игрушкой в моих холодных руках. Ах, вы украли у меня тело, но я лишила вас души!

– Будет ли теперь мне дарован покой?

Голос эхом разнесся под сводом, как трубный глас:

– Даровать покой – не в моей власти! Мы с вами наконец встретились во владениях той, что правит могущественной империей. Теперь мы будем трепетать перед королевой-Смертью, нашей повелительницей.

Работники похоронной конторы вошли в подземелье и открыли оба гроба. В первом заплесневелом гробу они нашли женское тело, сохранившее облик и тепло человека, только что расставшегося с жизнью. В противоположность ему, тело Райда разложилось, обретя на редкость отталкивающий вид – словно уже долгие годы провело под сенью усыпальницы.

Перевод с французского Златы Линник