Я вчитался в лежащую передо мной телеграмму: «Джек во имя нашей стародавней дружбы приезжай поскорее мне не на кого положиться подробности при встрече Рэмсон». Слова, казалось бы, простые – но что за ними стоит, я уразуметь никак не мог. Отчаянный тон этого послания, впрочем, однозначно мне не понравился.

Успешно «закруглив» дело, три недели подряд озадачивавшее полицейских и, сверх того, пару лучших детективных контор в городе, я решил, что заслуживаю передышку. И почему бы не совместить ее с помощью старому товарищу? Уложив наскоро чемоданы, я принялся изучать расписание поездов. Уж много лет я не проведывал Рэмсона Холройда – с самого выпускного в колледже. Было интересно узнать, как сложилась жизнь этого повесы. Но все-таки телеграмма казалась скорее тревожной, нежели приглашающей к какому-то удалому приключению, полному тайн.

Сутки – прочь, и вот я уже стою на железнодорожной платформе Чаринга. Провинция Америки – ни разу не лондонский Чаринг-Кросс: городок был затрапезный, вернее сказать, поселок городского типа, и население насчитывало от силы полторы тысячи душ. От станции было десять миль до поместья Рэмсона; потормошив дремавшего на козлах двуколки кучера, я осведомился, не согласится ли он меня туда подбросить. Стоило мне озвучить адрес, кучер сложил ладони в молельном жесте – хотя молиться при этом явно не собирался – и, смерив меня удивленно-подозрительным взглядом, произнес:

– Уж понятия не имею, дорогой гость, что вам в тех околицах надобно… но, если нужен совет, я вам вот что скажу, как на духу: не езжайте туда. Местечко гиблое, все сторонятся. Уж не первая душа, кто туда нос казал, сгублена была: находили потом в таком смертном испуге, что и на карачках ползти не выходило, а потом еще это малокровие… помирали они все, в общем. Не знаю, кто горазд такого страху на человека наслать, чтобы и в гроб краше клали, – зверь или другой человек… Одно только скажу: я б вас туда не свез и за сотню долларов наличными.

Болтовня суеверного старого сплетника не показалась мне существенным препятствием. Я просто отправился на поиски менее впечатлительных деревенщин, готовых поработать за предложенную мной щедрую плату. К моему вящему огорчению, все они вели себя так же, как первый кучер: кто-то горячо крестился, кто-то бросал на меня угрюмый взгляд и спешил поскорее скрыться без лишних слов. Будто у меня рога на их глазах вырастали!

К тому времени мое любопытство достигло предела, и я был полон решимости любой ценой вызнать подоплеку столь дикого поведения. Окинув опустевшую моими стараниями привокзальную площадь последним презрительным взглядом, я бодро шагнул в указанном мне направлении. Однако прошел всего-то каких-то две мили, когда вес чемоданов начал сказываться и я значительно замедлил шаг.

Солнце как раз скрылось за верхушками деревьев, когда я впервые увидел старинную усадьбу. Не знай я, что как минимум один жилец в этих стенах есть, принял бы здание за заброшенное. Время и стихия наложили на него тяжкий отпечаток, и едва ли сохранилось в нем окно, способное похвастаться полным комплектом стекол. Ставни хлопали на ветру и скрипели, рождая настолько унылые звуки, что даже меня, человека бывалого, пробрало.

Примерно в сотне ярдов позади я различил маленькое здание, построенное из серого камня. Прямоугольные плиты того же цвета были будто разбросаны вокруг него, утопая в густой траве и кустарнике; неухоженную, разросшуюся растительность я, впрочем, видел тут везде, куда ни кинь взгляд. Подойдя ближе, я понял-таки назначение этого строения: это был фамильный склеп, а серые плиты – соответственно, надгробия. Очевидно, я попал на фамильный погост. Но почему кого-то из членов семьи погребли в мавзолее, а кого-то – по «моде» обычных кладбищ предали земле?

Увидев все это, я направился к дому, ибо не собирался проводить ночь в обществе мертвецов. Я в самом деле начал понимать, почему простые деревенские жители отказали мне в помощи, и засомневался в целесообразности моего пребывания здесь: я бы мог с гораздо бо́льшим успехом побывать, скажем, на пляже или в загородном клубе, наслаждаясь жизнью в полной мере.

К этому времени солнце совсем скрылось из виду, и в полумраке место представляло еще более жуткое зрелище, чем раньше. Всячески храбрясь, я ступил на веранду, вцепился руками в перила, очень сильно изношенные, и яростно потянул за дверной молоток.

Раскат за раскатом разносился по всему дому, отдаваясь эхом из комнаты в комнату, и вот уже гремело будто бы все здание. Затем все вновь стихло, если не считать вздохов ветра и скрипа ставней.

Прошло несколько минут, и до моих ушей донесся звук приближающихся шагов. Еще одна пауза – и дверь робко приоткрылась на несколько дюймов. Чей-то взгляд из темноты пронзил меня. Затем дверь широко распахнули, и Рэмсон – я едва узнал его, настолько друг изменился! – бросился вперед, обняв меня. Снова и снова благодарил он меня за то, что я внял его мольбе, – впору было подумать, что он балансирует на грани истерики.

Я умолял Рэмсона собраться, и звук моего голоса, казалось, помог ему, ибо он довольно стыдливо извинился за свою неучтивость и пошел вперед по широкому залу. В гостиной весело горел огонь, и после обильного обеда, так как я проголодался после долгой прогулки, я уселся перед камином, лицом к Рэмсону, и стал ждать его рассказа.

– Джек, – заговорил он, – я начну с самого начала и попытаюсь изложить тебе все факты в правильном порядке. Пять лет назад мой семейный круг состоял из пяти человек: дед, отец, два брата и я, младший отпрыск рода. Мать умерла, когда я был ребенком. В настоящее время… – Его голос сорвался, и какое-то время он не мог продолжать. – …В настоящее, гм, время остался один лишь я. Видит бог, мне тоже недолго осталось – если только мы с тобой не разгадаем проклятую тайну, витающую над этим домом, и не положим конец тому, что забрало всю мою родню… и теперь, сдается мне, потихоньку зарится на меня. Дедушка ушел первым. Последние несколько лет жизни он провел в Южной Америке. Незадолго до отъезда на него во сне напала одна из этих огромных летучих мышей, а на следующее утро он был так слаб, что не мог ходить. Эта ужасная тварь выпила слишком много его крови. Он вернулся сюда, домой, но оставался болезненным и вялым до самой смерти, наставшей пару недель спустя. Медики не могли сойтись в диагнозе и потому сказали, что это просто возраст взял свое… Но я-то лучше знал! Всему виной та южноамериканская нечисть. В своем завещании дед просил немедленно построить склеп и похоронить там его тело. Желание было исполнено, и его останки лежат в той маленькой серой крипте – возможно, ты ее заметил, если прогуливался за домом…

Я только кивнул.

– Затем у моего отца все стало валиться из рук. Он так же чахнул, покуда не умер. Но вот что озадачило врачей: до самого конца отец ел за троих – а при смерти был до того слаб, что еле мог волочить ноги по полу. Его похоронили вместе с дедом. Те же симптомы были очевидны в случаях Джорджа и Фреда, моих братьев. Догадайся, где они оба сейчас… А теперь, Джек, наступил мой черед: в последнее время я голоден, как зверь, но чувствую себя слабым, точно котенок!

– Ерунда какая-то! – упрекнул я его. – Давай просто съедем отсюда и отдохнем где-нибудь. Как вернешься – уверен, страхи покажутся тебе смешными. Тут, полагаю, все дело в перенапряжении нервов – а в смертях, тобою помянутых, нет ничего странного. Вероятно, они связаны с каким-то наследственным заболеванием. Не одно семейство вот так вот, не обследовав досконально здоровье, полегло костьми…

– Джек, мне и самому хочется так думать – но, знаешь, дело в другом. А что касается того, чтобы уйти отсюда, – я просто не могу. Есть какое-то болезненное очарование в этом месте, и оно удерживает меня. Если ты мне все еще друг, просто побудь здесь пару дней, и если ничего не обнаружишь, то я уверен: уже твое присутствие и звук твоего голоса сотворят для меня чудеса.

Я согласился сделать все, что в моих силах, хотя с трудом сдерживал улыбку, думая о страхах Рэмсона, настолько беспочвенными они явно были. Мы говорили на другие темы в течение нескольких часов; потом я сказал, что очень устал после дороги и прогулки. Рэмсон провел меня в одну из комнат – и, убедившись, что все устроено максимально удобно, пожелал мне спокойной ночи. Когда он повернулся, чтобы выйти из комнаты, мерцающий свет лампы упал ему на шею, и я заметил два мелких прокола на коже. Я спросил Рэмсона о них, но он ответил, что, скорее всего, неаккуратно выдавил прыщ: иного объяснения у него нет. Снова пожелав спокойной ночи, он вышел из комнаты.

Я разделся и рухнул на кровать. Ночью я испытывал непреодолимое чувство удушья, как будто на моей груди лежало нечто большое и несдвигаемое. Наутро я заметил за собой какую-то странную, довольно-таки неприятную слабость. Я поднялся не без усилия и вылез из своей пижамы. Складывая ее, заметил тонкую алую полосу – след крови на воротнике; ощупал шею – и замер от страха. Касание отозвалось болью; бросившись к зеркалу, я увидел две кровоточащие точки. Две точки на моей шее – и из них сочилась кровь! А ведь совсем недавно я посмеивался над страхами Рэмсона. Что ж, хорошо смеется тот, кто смеется последний! Видать, во сне я подвергся нападению какой-то охочей до крови твари.

Я оделся с поспешностью, какую позволяло мое состояние, и сбежал вниз, ожидая застать Рэмсона в гостиной, – но его там не было. Я заглянул в соседние комнаты. Никаких признаков присутствия моего друга. Лишь одно объяснение шло мне на ум: он еще даже не вставал. Часы показывали девять, и я решился его растормошить.

Я не знал, где именно спит Рэмсон, и стал открывать двери всех комнат наугад. Везде царил беспорядок, а толстый слой пыли на мебели указывал на бесприютность и бесхозность всех этих помещений.

Друга я обнаружил на третьем этаже, в спальне с окнами, выходившими на северную сторону дома. Спал он в весьма неудобной позе, поперек кровати. Я наклонился, чтобы его разбудить, заметил на покрывале две капельки крови – и едва подавил в себе вскрик. Я стал довольно бесцеремонно трясти Рэмсона; его голова запрокинулась набок, и место укуса на шее проступило со всей своей дьявольской наглядностью. Ранки казались совсем свежими и куда более крупными, нежели вчерашние точки. Я тряс друга со всей силой, какая у меня оставалась. Наконец Рэмсон открыл глаза и огляделся по сторонам. Увидев меня, он сказал:

– Джек, эта тварь снова побывала здесь. Клянусь тебе. Да заберет Господь мою душу к себе, когда я ее стараниями помру!

В его голосе звучали боль и покорность судьбе. Произнеся эти слова, обессиленный Рэмсон опять закрыл глаза. Я оставил его лежать и спустился, чтобы приготовить нам завтрак. Мне представлялось неуместным разрушать его веру в меня и говорить, что я тоже пострадал от неведомого мучителя.

Прогулка по прилежащим территориям дома не подсказала мне никаких решений, зато немного успокоила. Вернулся я около полудня. К этому времени Рэмсон уже встал. Я проголодался и ел с аппетитом, но за Рэмсоном мне было не угнаться: когда я откинулся на стул в изнеможении, он будто только вошел во вкус. У меня даже возникла тревога, как бы он не схлопотал заворот кишок от таких поглощенных объемов.

После еды Рэмсон предложил мне осмотреть фамильную коллекцию картин; многие из собранных его семьей полотен представляли немалую ценность. Мы степенно двинулись по просторному залу, и в дальнем его конце мое внимание привлек старый портрет какого-то джентльмена. В свое время он наверняка слыл красавцем почище Браммела[60]: длинные, как у большинства художников эпохи Возрождения, волосы ниспадали на плечи, усы и бородка были подстрижены под «Ван Дейк»[61].

Рэмсон заметил мой интерес к картине и выступил вперед.

– Не удивлен, что тебя привлек этот портрет. Мне он тоже очень нравится. Иногда я просиживаю здесь часами, разглядывая только этого мужчину. Обрати внимание, какое необычное и загадочное у него выражение лица… Знаешь, Джек, порою мне кажется, что он пытается о чем-то рассказать. Погоди, я же тебе не сказал: это и есть мой дед. В свое время его считали эксцентричным типом. Он бы и сейчас жил, если б не та ужасная летучая мышь. Возможно, он привлек сюда ее потомков, и кто-то из них сейчас и из меня кровь тянет… как думаешь?

– Рэмсон, я мало что об этом знаю, а потому думать тут не о чем. Чутье подсказывает мне, что в поисках объяснений мы должны копнуть глубже. Возможно, сегодня вечером у нас появятся факты. Ты отправляйся спать как обычно, а я займусь наблюдением. Мы распутаем этот клубок, дружище, иного не дано!

Рэмсон молча протянул мне руку. Я крепко пожал ее. В глазах друг друга мы прочли полное понимание. Желая переменить тему разговора, я спросил его о слугах.

– Я без конца пытаюсь нанять постоянных слуг, – ответил он, – но где-то на третий день они все начинают вести себя странно, а потом их и след простывает. Иные даже свои пожитки не стали забирать.

В ту ночь я проводил своего друга в его комнату и оставался там до тех пор, пока он не разделся и не приготовился ко сну. Несколько оконных стекол были разбиты, а одно даже полностью отсутствовало. Я предложил заколотить пробоину, но Рэмсон отказался, сказав, что ему нравится свежий ночной воздух. Я не привык уговаривать людей подолгу, так что оставил все как есть.

Так как было еще рано, я сидел у камина в гостиной и читал час или два. Признаюсь, много раз мой разум отвлекался от текста передо мной, и мурашки пробегали по моей спине, когда какой-то новый звук доносился до моих ушей. Ветер усилился и со скулящим свистом гулял в кронах деревьев. Скрип ставней усиливал жуткий эффект, а вдали слышалось уханье многочисленных сов, смешанное с криками разных ночных птиц и зверей, мне неизвестных.

Отложив книгу, я решил проведать друга. Пока я поднимался, пламя свечи бросало весьма причудливые тени на стены и потолок. Не скажу, что эта затея мне нравилась. Много раз по долгу службы мне приходилось проявлять мужество – но теперь требовалось нечто большее, чем просто мужество, чтобы заставить меня шагать вперед.

Я погасил свечу и прокрался в комнату Рэмсона. Дверь была закрыта. Стараясь сильно не шуметь, я опустился на колени и глянул в замочную скважину. Хорошо просматривались кровать и два окна в дальней стене. Постепенно мои глаза привыкли к темноте, и я заметил слабое красноватое свечение за одним из тех окон – источник его, сколько ни ломал глаза, ухватить не мог. На фоне пятна света плясали и кружились в безумной сарабанде сотни мельчайших пылинок. Пока я следил за их диковинным танцем, мне вдруг показалось, что крупитчатый вихрь в какой-то момент принял форму человеческого лица – мужского, судя по всему. Но вот загадочный свет погас.

Ночь дышала прохладой, но от напряжения я весь взмок. Какое-то время я мешкал, не зная, стоит ли войти в спальню Рэмсона, или лучше остаться в коридоре, продолжая смотреть в замочную скважину. Второй вариант показался уместнее, и я вновь приник глазом к прорези в двери.

Из-за тусклого света мне не сразу удалось разглядеть очертания движущегося – однако кто-то там определенно двигался, то и дело попадая в пятно света. Вскоре я увидел, кто это, – и довольно-таки отчетливо.

Последователь браммеловского стиля с портрета – один в один! Но как же разнилось выражение его лица! Приоткрытый рот, скривленный в усмешке, два ряда безупречно белых зубов – даже в узкую скважину я заметил, что клыки куда длиннее и заостреннее обычных человеческих. Изумрудно-зеленые глаза были полны ненависти, волосы – всклокочены, а спутанная борода, как мне показалось, слиплась от крови.

Только это я и успел заметить за долю секунды; затем голова исчезла из поля моего зрения, и я обратил внимание на огромную летучую мышь, сновавшую вокруг да около, чьи кожистые крылья шлепали по стеклу. Наконец тварь нашла проем, где стекла не осталось, и рванулась в дыру. На несколько мгновений она исчезла; затем – появилась снова и начала кружить над изголовьем кровати, где лежал мой друг, крепко спя, в блаженном неведении. Кровосос подлетал все ближе и ближе, затем спикировал – и вцепился Рэмсону в горло, прямо над яремной веной.

Тут я ворвался в комнату и бросился к твари, ночь за ночью являвшейся испить крови моего товарища, – но безрезультатно. Летучая мышь устремилась к окну и вылетела прочь, а я принялся тормошить спящего:

– Рэмсон, старик, вставай.

Он сел в постели – резко, будто над ухом у него прогрохотал выстрел.

– В чем дело, Джек? Оно было здесь?

– Неважно, – бросил я. – Просто одевайся как можно быстрее. Сегодня ночью у нас есть небольшая работа.

Он вопросительно взглянул на меня, но возражать не стал. Я же, покопавшись в воспоминаниях последних дней, решительно шагнул в коридор.

– Джек! – раздался за моей спиной истошный окрик.

Я обернулся к нему:

– Ты чего голосишь? Я и так на взводе!

Он указал трясущимся пальцем на окно.

– Там! Клянусь, я видел его. Это был мой дедушка – но… о, как же он изуродован!

Откинувшись на подушки, Рэмсон зарыдал. Шок совершенно сломил его.

– Прости меня, старик, – взмолился я. – Я был недостаточно быстр. Возьми же себя в руки. Сегодня вечером мы, возможно, еще докопаемся до сути вещей.

Когда он закончил одеваться, мы вышли из дома в темную, безлунную ночь.

Я шел впереди, и вскоре мы оказались в десяти ярдах от маленького серого склепа. Я оставил друга за деревом, наказав ему только смотреть, а не действовать, а сам затаился с другой стороны крипты, предварительно убедившись, что дверь в нее закрыта и заперта. Бо́льшую часть часа мы прождали безрезультатно, и я уже был готов отказаться от затеи, когда вдруг заметил белую фигуру, мелькавшую между деревьями примерно в пятидесяти футах впереди.

Она медленно двигалась прямо к нам – и по мере ее приближения я понимал, что смотрю не на нее, а сквозь нее. Дул сильный ветер, но ни одна складка длинного савана не колыхалась. Сразу за хранилищем фигура остановилась и огляделась. Даже зная, чего ожидать, я был потрясен, когда посмотрел в глаза старому Холройду, умершему, если верить Рэмсону, пять лет назад. Я услышал вздох – и понял, что Рэмсон тоже увидел его и узнал. Затем дух – или привидение, кто бы это ни был – втянулся в склеп через щель между дверью и косяком. Ширина проема меж тем не превышала одной шестнадцатой дюйма.

Когда он исчез, Рэмсон выбежал вперед – с белым как снег лицом.

– Что это было, Джек? Что за дела? Я знаю, что он был похож на дедушку… но это не мог быть он. Его нет в живых вот уже пять лет!

– Пошли обратно в дом, – ответил я, – и я все растолкую, насколько смогу.

– …Я могу ошибаться, конечно, но попытка – не пытка. Рэмсон, мы имеем дело с вампиром. И – нет, это не обольстительная красотка, как вампиров любят представлять сегодня в бульварных книжонках, а… ну, самый обычный, классический вурдалак. Я заметил, у тебя есть старое издание Британской энциклопедии. Неси двадцать четвертый том, с ним я смогу объяснить получше.

Рэмсон вышел из комнаты и вернулся, неся нужную книгу. Пролистав до пятьдесят второй страницы, я прочитал ему вслух:

«Носферату. Термин, по-видимому, румынского происхождения, исконно бытующий в Восточной Европе и применяющийся для обозначения кровососущей нечисти (см. также „вампир“ – слово, ныне употребляющееся в зоологическом контексте в связи с одним или несколькими видами кровососущих летучих мышей, обитающих в Южной Америке). Итак, носферату – эманация или аватара мертвеца, ночью покидающая погребенное тело, чтобы пить кровь живых людей. Когда могила носферату вскрывается, труп выглядит румяным и практически живым от переполняющих его украденных жизненных соков. Для носферату характерно умение принимать любую форму по желанию – зачастую они перемещаются в виде облаков праха, способных объединяться и принимать осязаемую (временно) форму… Чтобы положить конец бесчинствам носферату, в мертвеца, рождающего эту вредоносную эманацию, вбивают осиновый кол, пронзая сердце, или же обезглавливают его; еще один вариант – залить могилу смесью кипятка и уксуса. Люди, чаще всего становящиеся после кончины носферату, – колдуны, ведьмы, самоубийцы и те, кто умер насильственной смертью. Кроме того, любой, кто погибнет от укуса таких вампиров, присоединится к их адской популяции. См. труд Огюстена Кальме[62], посвященный упырям и вампирам земель Валахской и Венгерской».

Я взглянул на Рэмсона. Мой друг уставился в огонь: он понимал стоящую перед нами задачу и собирался с силами.

– Джек, давай подождем до утра, – наконец произнес он.

Больше Рэмсон не сказал ни слова. Но я понял его, и он это знал. Так мы сидели, каждый – в борьбе со своими мыслями, покуда первые слабые проблески света не пробились сквозь деревья и не предупредили нас о приближающемся рассвете.

Утром Рэмсон спустился в погреб и вернулся оттуда с кувалдой и топором, довольно-таки острым. Я прогулялся по его владениям с этими орудиями, выбрал одну из самых высоких и старых осин – они в округе, на наше счастье и на горе южноамериканским любителям крови, росли в достатке – и, свалив ее не без труда, занялся спешным обтесыванием кольев, по одному на каждого покойника в склепе.

С четырьмя заточенными кольями мы с другом направились к месту захоронения; шли быстро: помедли кто-то из нас хоть мгновение, фиаско было бы неминуемо. Благо необходимость осуществить задуманное перевешивала робость и страх.

Рэмсон отпер дверь и распахнул ее. С молитвой на устах мы вошли. Словно сговорившись, мы оба разом повернулись к гробу слева от нас. Он принадлежал дедушке Рэмсона. Мы сдвинули крышку и уставились на старого Холройда. Казалось, он спит; полнокровное лицо румянилось, его ничуть не коснулся тлен. Волосы были спутаны, усы – нестриженые, а бороду пятнала тускло-коричневая жидкость.

Но меня привлекли его глаза. Зеленоватые, они светились дьявольской злобой, какой я никогда раньше не видел ни у живых, ни мертвых.

Рэмсон качнулся и чуть было не упал, но я влил ему в глотку немного виски из своей походной фляги, и он взял себя в руки. Он занес один из осиновых кольев прямо над сердцем родственника, затем закрыл глаза и помолился о том, чтобы Бог забрал душу деда в рай.

Я сделал шаг назад, тщательно прицелился и со всей силы замахнулся кувалдой. Она попала точно в навершие кола, и ужасный крик наполнил помещение. Кровь взметнулась фонтаном из открывшейся раны – и пролилась вниз красным дождем, пачкая стены и нашу одежду. Не колеблясь, я замахивался снова, и снова, и снова, пока вампир крутился в гробу и цеплялся скрюченными пальцами за его трухлявые стенки, тщетно пытаясь избавиться от ужасного орудия смерти. Еще один взмах – и кол был вбит.

Мертвец утих, и Рэмсон приступил к отделению головы от тела. Он проделал довольно грубую, но эффективную работу. Когда удар топора рассек плоть, с губ Холройда сорвался последний крик – и весь труп вмиг обратился в прах, не оставив после себя ничего, кроме деревянного кола на ложе из костей.

Покончив с первым вампиром, мы разобрались и с тремя оставшимися. В едином порыве, словно охваченные одной и той же мыслью, мы ощупали себе горло. У меня больше ничего не болело, а раны моего друга полностью затянулись, исчезнув бесследно.

О случившемся мне хотелось поведать всему миру, но Рэмсон убедил меня хранить молчание. Несколько лет назад он почил спокойной смертью христианина, и теперь никто не может подтвердить правдивость этой истории. Однако в десяти милях от городка Чаринг стоит старый дом, обветшавший за годы заброшенности, а рядом с ним – маленький серый склеп. В нем четыре гроба; и в каждом лежит деревянный кол – с пятнами запекшейся крови и отпечатками пальцев покойного Рэмсона Холройда.

Перевод с английского Григория Шокина