В нашей кают-компании было очень оживленно… Подул довольно свежий ветерок, и потому все пассажиры нашего парохода собрались в этом укромном местечке, чтобы разговорами разогнать скуку однообразного плавания. Сначала беседа как-то совсем не клеилась; казалось, все темы были исчерпаны за пятнадцатидневный переход по морю. Но вот между двумя пассажирами завязался весьма интересный спор, и все сборище начало внимательно следить за его ходом.
– Так вы говорите, что вампиров не существует? – обратился один спорящий к другому. – А всевозможные факты, подтвержденные еще древними писателями, по-вашему, получается, тоже вымысел?
– Разумеется.
– В таком случае я с вами не согласен. Не может быть, чтобы такие авторитеты, как, скажем, Плиний Младший или Гумбольдт, могли допустить абсурд в своих исследованиях.
Его оппонент снисходительно улыбнулся.
– Вы забываете, милейший, – сказал он, – что век, в котором жил Плиний, был веком языческим – и, следовательно, насыщенным суеверием и фантазией. А что до Гумбольдта – весьма возможно, что он мог ошибиться…
– Ну а современные ученые: Шарко, Вихров, Монтегацца, – говорящие, что у людей, склонных к «вампиризму», особенное строение верхней челюсти и ярко-красные губы?..
Не знаю, долго ли продолжалась бы эта дискуссия, не случись нечто необыкновенное. К спорщикам подошел старший помощник капитана – человек уже пожилой и довольно молчаливый – и облокотился одной рукой на стол, за которым мы все сидели.
– Вы здесь напрасно, господа, спорите! – отчеканивая каждое слово, произнес он. – Вампиры существуют – и я на себе это испытал. – И, видя недоверчивые взгляды, он выпрямился и улыбнулся. – Я могу это даже доказать! – Он расстегнул ворот морского белого кителя и, обнажив шею, указал на довольно заметный шрам…
– Этот шрам, – сказал он, – след от зубов вампира.
Естественно, мы сейчас же обступили этого удивительного человека, видевшего наяву то, что многим из нас казалось чем-то невероятным, и стали осматривать давно уже заживший рубец. Бывший среди нас судовой доктор после внимательного осмотра шрама подтвердил, что это, очевидно, след человеческих зубов – и, по его мнению, даже женских. Едва он успел проговорить эти слова, как помощник капитана положил ему руку на плечо:
– Вы правы, мой друг, – сказал он, – этот вампир был женщиной.
– …Это было лет двадцать пять тому назад, – начал свой рассказ старый моряк. – Я был тогда еще молод и плавал для практики в английском торговом флоте. Корабль, где я служил, принадлежал одному громадному океанскому Обществу, так что мне улыбнулось побывать во всех уголках земного шара, где только есть морской порт и пароход под английским флагом может отдать якорь. Много чудесного во всех отношениях повидал я за это пятилетнее плавание – и неизгладимый след оставило оно в моей памяти; но то, что я расскажу вам сейчас, случилось со мной не под знойным небом Африки и не среди таинственной природы Индии или Америки, а здесь, в Европе, более того – в России!..
– В России?! – воскликнула в один голос вся кают-компания.
– Да, мои друзья, в России, как это ни странно! – продолжал моряк. – И вот как это вышло: однажды в Буэнос-Айресе мы взяли полный груз красного дерева, чтобы доставить его в один из портов Черного моря, а именно – в Батум. Можете себе представить, до чего сильно забилось мое сердце, когда я узнал, куда мы следуем? «Россия, – мечтал я, – дорогая моя, далекая родина! Опять я увижу твои милые берега, опять услышу твою милую сердцу речь!» Но чувство, охватившее меня в тот момент, когда мы прошли Босфор и вступили в русские воды, не поддается никакому описанию. Это была безумная, дикая радость пополам с каким-то священным трепетом и благоговением; восторг ребенка и тихая молитва странника, возвратившегося под отчий кров…
Наконец мы отдали якорь на батумском рейде и стали разгружаться. Разгрузка должна была продолжаться более месяца, и потому я решил снять комнату на берегу, чтобы съездить в Полтавскую губернию к родственникам, да и вообще чувствовать себя посвободнее. Скоро я нашел себе приличное помещение, куда перевез не медля свои вещи, и решил несколько дней прожить в Батуме, а потом уж располагать иначе своим временем. Семья, у которой я поселился, была довольно благообразна и состояла из таможенного чиновника Х., его жены и дочери лет восемнадцати. Что касается моих хозяина и хозяйки, то они были люди самого заурядного типа и ничем особенным не отличались. Но их дочь сразу обратила на себя мое внимание. Это была высокая, стройная девушка с большой черной косой, змеей падавшей ей на спину, – довольно хорошенькая, если не сказать больше. Но что меня особо поразило, так это ее губы… Таких губ, сочных, как спелая вишня, ярко-красного цвета, я никогда ни у кого в жизни больше не встречал!
Моя жизнь, полная различных приключений, сделала меня очень наблюдательным, и я не мог не заметить, что за этими алыми губами скрываются ослепительно-белые зубки – но очень мелкие и острые, как у акулы. Вам покажется, может быть, смешным сравнение прелестной барышни с акулой, но почему-то оно сразу как-то пришло мне на ум, едва я увидел эти зубки; и, как вы еще увидите, я не ошибся.
Прошло несколько дней, и я заметил, что девушка как-то странно на меня поглядывает. Иногда, когда наши взгляды встречались, я подмечал в ее глазах какой-то особенный огонек, вспоминая который чувствую себя так, будто какая-то гадина ползает у меня по спине. Но тогда все представало передо мной в другом свете. Тогда я был молод – как говорится, кровь с молоком, – женщинам нравился и, понятное дело, истолковывал эти взгляды в желательном для себя смысле. «Наверное, влюблена! – мысленно решил я. – Что ж, кусочек довольно недурен, можно им полакомиться». И началась обыкновенная история ухаживания с довольно-таки шаблонными недомолвками, вздохами, тайным пожатием рук и прочей ерундой, которую мы, мужчины, привыкли воспринимать как спорт.
Старый моряк закурил сигару и с наслаждением ей затянулся.
– Вообще, господа, – продолжил он, – мне кажется, всем вам известно легкомыслие, свойственное нам в молодые годы. И то, что мы обычно подразумеваем под словом «любовь», – в общем-то, очень пошленькое чувство. Но я, кажется, немного отвлекся, – спохватился он, – и поэтому спешу вернуться к своему рассказу.
…Спустя неделю мы уже объяснились в любви, а через десять минут после этого я получил, черт возьми, первый поцелуй! Я говорю «черт возьми», потому что долго после того поцелуя замазывал всевозможными помадами и пудрами довольно порядочный укус на щеке, оставленный мне в любовном экстазе моей воздыхательницей. Как сейчас помню: мы сидели в городском саду, где она мне назначила свидание, и, пользуясь густой чащей деревьев на аллее позади, любезничали друг с другом. И вдруг моя «сирена» охватила меня своими цепкими, как у краба, руками – и укусила меня в щеку так, как не кусает ни одна африканская муха… а эти мухи, как известно, больно кусаются! Я подскочил на скамье на пол-аршина – и, конечно, приписал эту выходку страстному темпераменту спутницы… После этого, наученный горьким опытом, я уже избегал поцелуев. И кажется, вскоре после того мы возвратились домой.
Но вот что меня особенно поразило: Наденька (так ее звали) была бледна все это время, как полотно, и глаза ее горели необычным блеском…
«Странно, – рассуждал я, вернувшись к себе домой, – что за манеры у этой барышни? Нет, с нею нужно как-то поосторожнее!..» И в сотый раз подходил к зеркалу и досадливо «затирал» укушенное место. «Пожалуй, – думал я, – после десяти подобных „поцелуев“ мне придется носить на лице покрывало!»
И я тогда же решил разом прекратить всю эту историю.
На следующий день я барышни не видал, чему несказанно обрадовался. Все еще очень болела щека, из-за чего я был на Наденьку зол. Так прошло два дня, употребленных мною на то, чтобы загладить разочарование, которое вдруг почему-то мной овладело; все время я проводил в товарищеских попойках и других развлечениях. И вот однажды, вернувшись домой довольно захмелевшим, я быстро разделся и лег в кровать. Винные пары туманили мне голову, и очень скоро я заснул как убитый. Долго ли спал – не знаю, но еще во сне я вдруг начал ощущать какую-то странную боль, а вслед за ней – страшную слабость. Я попытался открыть глаза – не вышло; веки никак не желали подниматься, а между тем я чувствовал, положительно чувствовал, как около меня лежит какое-то существо, отнимающее у меня жизнь… Наконец я собрался с силами, рванулся, открыл глаза и… окаменел от ужаса.
Около меня лежала эта чертова Наденька – и, припав к моей шее, пила мою кровь! Она была в одной рубашке, глаза ее горели жутким огнем, и лицо у нее было такое же, как тогда, в городском саду… Это длилось только одно мгновение; я схватил маленькое чудовище за горло и, наверное, задушил бы, но Наденька, как змея, впилась в мою руку, и от дикой боли мне пришлось ее выпустить. Тогда она вскочила с быстротой молнии и, подбежав к окну, оставленному мною открытым на ночь, выпрыгнула со второго этажа.
Я как мог перевязал свою рану, оделся и тут же вышел на улицу, чтобы вернуться на корабль. На следующий день я послал за вещами – и посыльный рассказал мне о том, что хозяева в страшном отчаянии: как оказалось, этой ночью исчезла неведомо куда их дочь.
Боясь навлечь на себя подозрения, так как мой отъезд совпал с ее исчезновением, я отправился туда лично и убедился в правдивости этого известия.
…Старый моряк закончил свой рассказ, и несколько секунд в кают-компании царило гробовое молчание.
– Но что же с ней сталось потом? – задал кто-то вопрос.
– Не знаю, – последовал ответ. – Я скоро уехал из Батума и догнал свой пароход в Константинополе…
Было уже довольно поздно, и к тому же стала разыгрываться непогода, а потому мы решили разойтись по своим каютам. В ту ночь я проворочался до утра на своей койке, а когда наконец уснул, дневной свет уже пробивался сквозь занавески иллюминаторов…
Мой сосед по каюте уверял меня, что из моего угла доносились какие-то стоны. Ему не послышалось: мне действительно снились страшные сны.
Мне снилось, что около меня лежит бледная девушка с горящими глазами – и пьет, без конца пьет мою кровь…
Мне казалось, я чувствую, как в мою шею все глубже и глубже впиваются острые зубы и меня обжигает горячее дыхание вампира[59].