За изящным овальным столом в кабинете Дэвида Айкельмана друг против друга сидели двое. Все в этой комнате говорило о богатстве: каждый предмет мебели, каждая гравюра, любой ковер или абажур свидетельствовали о безупречном вкусе хозяина. Дэвид Айкельман был всемирно известным торговцем драгоценностями.

Только что стемнело. На ювелире все еще был консервативный деловой костюм, в который он неизменно облачался ровно в полдень; его гость успел переодеться в смокинг…

На столе, между мужчинами, лежал продолговатый футляр с поднятой кожаной крышкой. Внутри него мягко мерцали отборные жемчужины ожерелья стоимостью в четыреста тысяч долларов.

Первым заговорил посетитель:

– Теперь, Айкельман, вы знаете, по какой причине я хотел встретиться с вами после закрытия магазина. Девушка, сами понимаете… Я хочу устроить ей сюрприз. Осторожность излишней не бывает. Извините за доставленные неудобства.

Речь гостя, вежливая и выстроенная с точностью, свойственной человеку, мастерски владеющему языком, была призвана означать извинение. Однако Айкельман не мог не почувствовать, что вся предупредительность только поверхностна и этот долговязый и угрюмый его клиент – создание бессердечное, не ведающее сожалений. Айкельман умел оценивать людей не хуже, чем жемчужины; и потому в ответ он лишь развел руками.

– Не беспокойтесь, ваше сиятельство, – быстро добавил он. – Сегодня я собирался поужинать в городе, а вечером, не исключено, пойти в театр. Так что закрываю я магазин, предвкушаю отдых – и тут вы.

Клиент улыбнулся, но в улыбке той не было тепла.

– Наши переговоры останутся в тайне, не так ли, Айкельман? – осторожно спросил он. – Это необходимо, ибо…

Ювелир серьезно сказал:

– Я буду хранить чек в личном сейфе. Об этом будет знать лишь страховая компания.

Клиента ответ, кажется, удовлетворил.

– Четыреста тысяч, я верно услышал?

Он полез во внутренний карман и извлек тонкую черную чековую книжку.

Айкельман поспешно закивал.

– Да, четыреста тысяч, ваше сиятельство.

Клиент холодно посмотрел на Айкельмана.

– Рекомендательных писем вам хватило? – многозначительно спросил он.

Айкельман, неожиданно задохнувшись и оттого запинаясь, уважительно подтвердил:

– О да, ваше сиятельство. Их более чем достаточно, уверяю вас.

Мрачная усмешка ничуть не смягчила резкие черты лица посетителя. Он молча выписал чек, левой рукой осторожно помахал им, просушивая чернила, а правой вернул изысканное золотое перо Айкельмана обратно в чернильницу.

Ювелир не сводил с чека алчного взгляда. Наконец чернила просохли. Посетитель, будто желая помучить его подольше, поставил локти на полированную столешницу и, зажав уголки чека в обеих руках, держал его прямо перед носом Айкельмана.

Ювелир, уставившись на чек с непосредственностью ребенка, завидевшего яркую игрушку, поначалу не осознал, что взгляд клиента, смотрящего на него поверх чека в самой близи от его носа, сосредоточился и застыл на его лице. Тем не менее Айкельману вдруг стало не по себе.

Он поднял глаза, встретился ими с глазами посетителя – неожиданно и невероятно чарующими и в то же время холодными, как камень; в их глубине пылало неземное свечение сияющих рубинов.

Айкельман с усилием попытался отвести взгляд, но не сумел. Его вниманием завладела чужая, гораздо более сильная воля. Внезапно ему стало страшно, во рту пересохло, нервы дрогнули. Подумалось, уж не сон ли это; ювелир не мог вымолвить ни слова; впрочем, он даже не пытался открыть рот. Было похоже, что на него наложили чары, загипнотизировали его.

Тогда он подождал, не отведет ли взгляд посетитель. Но эти страшные глаза по-прежнему жгли и сокрушали его разум. И он ощутил, как закружилась голова и мир словно подернулся поволокой. Лицо клиента вдруг померкло, лишь нечеткая, бледная тень мерцала и дергалась перед ним, дразня тонкой сардонической усмешкой алых губ.

И ювелир Айкельман, несгибаемый делец, понял, что сознание тает, как туман над простором, как дымка над водой…