Маклак Роуэн прибыл во дворец Джавиль-паши на Босфоре. Среди гостей были лорд Мелроуз («знаменитый игрок, любимчик Фортуны»), Эмиль Бертоне («охотник на курьезы, французский газетчик из „Оль-де-Беф“») и Тони Жераческо («человек мира и бонвиван, увлеченный скачками и картами – и наделенный состоянием, дабы обеспечивать интерес к этим недешевым удовольствиям»). Жераческо пригласил собравшихся к себе в «загадочный замок» в Молдавских Карпатах. Все согласились, и за день до отъезда Джавиль организовал прекрасный пикник в своих азиатских угодьях. Там также присутствовали Леопольд Мариз («прославленный специалист по нервным болезням, выписанный из Вены врачевать самого Султана»), лорд и, главное, леди Брентфорд («чемпион политических занудств в юбке»), Леонард П. Бикон, миллионер из Нью-Йорка («чью вульгарность можно устранить только при помощи динамита»), и лорд Маллинг («наш восхитительный, но совершенно невыносимый посол»). Разговор зашел о «нечистой силе».

– Мариз поведал мне о детях Иуды, – сказал Маклак Роуэн.

– Дети Иуды! – тут же повторил за ним Эмиль Бертоне, парижский журналист, почуяв возможную сенсацию (нашему читателю не надо лишний раз напоминать о том, что в столь космополитических обществах беседы ведутся на французском языке, ведь правда?). – Кто же они? Я и не знал, что Иуда был главой семейства.

– Так гласит молдавская легенда, – подал голос прославленный специалист из Вены. – Говорят, дети Иуды, прямые потомки коварного предателя, рыщут по земле, творя зло, и способны убивать поцелуем.

– Кто же их к себе с поцелуями подпустит? – фыркнул мистер Леонард П. Бикон, чья искренняя любознательность победила осознание того, что говорить придется с полным ртом зубатки под омаровым соусом.

Слово взял Мариз:

– Прежде всего, по преданию, дети Иуды бывают разные: мужчины и женщины, молодые и старые, – но всех их отличает невероятное, исключительное уродство. В мир они приходят, чтобы заполнить свои сердца завистью, ядом и гневом, а также – наметить себе жертву. Дабы причинить настоящее зло, они всецело отдаются во власть ярости и, совершив самоубийство, возвращаются в ад, откуда и прибыли, а там докладывают главному из трех князей тьмы, желая получить от него дьявольское дозволение и после этого вновь очутиться на земле и завершить дело. Они способны вернуться в любом обличье, лишь бы оно помогло достичь цели и завершить расправу: к примеру, могут превратиться в бешеного пса и укусить, заразив человека водобоязнью, и это тоже будет поцелуй Иуды; порой – передают чуму или холеру, да что угодно… и это поцелуй Иуды. Иногда они действуют через соблазн и физическую привлекательность, и поцелуй становится добровольным, но от этого он не менее опасен, чем бешенство и моровая язва. Если проклятье принимает форму поцелуя любви, на отравленном теле жертвы всегда остается отметка в виде раны. Прошлым летом я был в Синае[50] на приеме у королевы и видел тело крестьянской девушки, умерщвленной поцелуем Иуды. Так вот, на ее шее можно было четко различить знак. – Мариз взял вилку и прочертил по скатерти три креста. – Есть у вас предположения, что он означает? – спросил великий врачеватель.

– Тридцать, – догадалась леди Брентфорд.

– Безусловно, – подтвердил Мариз, – тридцать – по числу сребреников, символ цены за кровь.

– Vous êtes impayable, mon cher![51] – воскликнул Джавиль с улыбкой. – Если вам вдруг перестанут платить за то, что вы морите пациентов, вы всегда сможете заработать на ярмарках. Поставьте Маклака Роуэна у своего фургона бить в барабан, а сами сидите внутри и рассказывайте клиентам расчудесные сказки, и к вам в мгновение ока польется денежный поток.

Именитый профессор не обратил ни малейшего внимания на эту легкомысленную шутку; в глубине души, несмотря на значительную ученость и невероятное мастерство вкупе с обширным опытом, он пылал страстью к раскрывшей от изумления рот публике, в чем немало походил на шарлатанов и мошенников. Даже теперь интерес, отразившийся на лицах слушателей, привел его в восторг.

– Я же правильно понял, что поначалу дети Иуды всегда очень уродливы? – спросил подполковник, невольно вспоминая ужасное лицо Исаака Лебеденко, напавшего на него на пароходе. К этому времени происшествие почти испарилось из его памяти, хотя он, как обычно, записал все в подробностях в дневник. Маклак уже давно задумывался, не померещился ли ему тогда кошмар, обнаруженный под сползшим на шею грязным шарфом: всякое может привидеться в неверном лунном свете под влиянием сильного приступа подагры.

– Так гласит легенда, – невозмутимо продолжил Мариз. – Физическое уродство, само собой, отражает заключенный в теле злобный дух. На этой стадии детей Иуды легко узнать. От них можно просто держаться подальше – хотя все же лучше сразу уничтожить, ведь они станут по-настоящему опасны, когда ненависть их дойдет до края; когда они примутся искать собственной смерти и перевоплощения, чтобы полностью удовлетворить жажду зла. Аудиенцию у Князя тьмы они могут заслужить лишь самоубийством – а потом, снабженные разрешением и необходимыми средствами, возвращаются в этот мир уничтожить жертву. Если их убить на первой стадии, не допустив суицида, они исчезнут. Но стоит им вернуться, вооружившись силами ада, время упущено: их уже не узнать, они смертельно опасны, ибо за ними мощь и оружие Сатаны – от женской улыбки до чумного дыхания. Жертва в порыве ненависти, позволяющая им воскреснуть в ином обличье – суицид по принципу reculer pour mieux sauter[52], – несомненно, представляет собой дурную пародию на Божественную жертву ради Любви, то есть – на основу всей христианской религии…

Когда трапеза наконец-то закончилась и гости отправились гулять по лесу, Маклак Роуэн зажег сигару и завел беседу со своим старым другом, лордом Маллингом. Они не успели уйти далеко: хозяин послал за ними вдогонку слугу, чтобы попросить его светлость вернуться для разговора; поэтому Роуэн продолжил променад в одиночестве и постепенно забрел в весьма удаленную и дикую часть азиатского леса, и чем дальше он шел, тем глуше слышались голоса и смех отдыхающих.

Внезапно из-за дерева выскочил человек, и в солнечных лучах блеснуло лезвие ножа, направленное прямо в сердце Маклака. Роуэн, быстрый как молния, отпрыгнул в сторону, со всей силы стукнув тяжелой тростью по запястью нападавшего, отчего нож вылетел прочь из руки, а подполковник, развернувшись, обрушил на голову негодяя такой удар, что тот упал на землю как подкошенный. Перед Роуэном лежал молдаванин Исаак Лебеденко. Маклак узнал горящие глаза и грязный шарф еще в момент покушения, и теперь, когда он посмотрел на поверженного противника, все сомнения рассеялись окончательно, хотя лицо оставалось закрытым. Как говорилось в начале нашего повествования, Роуэн, в Лондоне пользовавшийся заслуженной репутацией благодушного человека, также славился особой и беспричинной жестокостью на поле боя во время многочисленных войн. Это оставалось неизменно присущей его характеру чертой, проявляющейся лишь в особых обстоятельствах – скажем, связанных с угрозой жизни, как сейчас. Молдаванин, не ожидая сопротивления, неловко упал набок, и теперь одна его рука, ладонью вверх, лежала на валяющемся рядом бревне, а вторая, ладонью вниз, прикрывала ее. Эта поза казалась весьма странной для такой ситуации и, конечно, свидетельствовала о мощном ударе, не давшем человеку уберечься от падения, вследствие чего он неуклюже распластался на дерне, будто тряпичная кукла. По крайней мере, так объяснил для себя столь нелепое положение поверженного врага Роуэн, стоя над телом и соображая, как понадежнее скрутить несостоявшегося убийцу, пока сам он идет за помощью. Нужно сдать негодяя властям: пусть понесет заслуженное наказание. Пока Роуэн смотрел на лежащие друг на друге ладони, его внимание привлек блеск упавшего неподалеку в траву ножа. Маклак сделал шаг в сторону и поднял оружие. Выглядело оно действительно угрожающе: широкий, хорошо заточенный обоюдоострый клинок, довольно толстый, но недлинный, с большой свинцовой рукоятью, способной усилить мощность наносимого удара. Роуэн задумчиво взирал на нож и на руки негодяя, лежащего в такой искушающей позе, потом заметил, как у того подергиваются ноги: признак пришествия в сознание. Если довершать дело, то нужно действовать без промедления. Подполковник направил лезвие ножа на начавшие подрагивать руки противника и, используя массивную трость вместо молотка, сильным ударом по широкой и тяжелой рукояти пригвоздил обе кисти молдаванина к бревну, вогнав лезвие по самую гарду в плоть и дерево. Из-под белого шарфа раздался тихий, чуть слышный стон – и более ничего, но от Роуэна не укрылось, как острая боль пронзила врага и привела его в чувство. Дикие, ужасные глаза, едва видимые над шелковой кромкой, распахнулись и уставились на него.

– Жалкий подонок! – хрипло и зло воскликнул Роуэн по-немецки. – Радуйся, что я не убил тебя, как собаку, пока ты тут валялся без сознания. Уж поверь, я прослежу, чтобы ты не ушел от возмездия. Лежи спокойно, а потом отправим тебя в тюрьму.

Молдаванин молчал и не сводил жуткого взгляда с Маклака, а тот неторопливо достал сигару и закурил, продолжив:

– Мне пришлось пригвоздить тебя к дереву, чтобы ты не сбежал. Сам понимаешь, со змеями только так и обращаются. Но тебе недолго терпеть этакое неудобство. Через пару минут я пришлю сюда людей, тебя крепко свяжут и отправят за решетку. Эта наша встреча не последняя, дорогой друг, поверь, мы еще увидимся.

На сей раз молдаванин ответил ему, едва слышно, и Роуэн с отвращением узнал эту мерзкую влажную шепелявость.

– Конечно, – прошипел Лебеденко, – наша последняя встреча еще впереди, смерд.

– Полагаю, не стоит бояться того, что за тобой придут, а тебя здесь не окажется, – чуть помолчав и пристально поглядев в глаза противнику, сказал Маклак. – Хватит терять время – тем более ты тут не очень комфортно расположился. Итак, до скорого. – Он уже уходил, но внезапно остановился и спокойно проговорил: – Если тебе все же удастся выкрутиться, никого не дождавшись, пусть и ценою собственных рук, и избежать суровой порки, которую я тебе готовлю, – предупреждаю, ибо тебе стоит это знать: я никогда не путешествую без револьвера. Тебе повезло, что сейчас его у меня не было, это просто случайность. Больше я его не забуду. Поэтому берегись.

И подполковник, по-прежнему не торопясь, повернулся и отправился туда, где оставил своих товарищей. Эта последняя тирада была произнесена отнюдь не просто так и в первую очередь имела целью дать несчастному инвалиду, прибитому к бревну, понять, что побег не так уж и невозможен, но сопряжен с кошмарной необходимостью еще больше покалечить себя; во-вторых, Маклак прямым текстом рассказал, какое унизительное и беспощадное наказание он приготовил, а то вдруг молдаванин решит, что пытка и унижение не стоят побега ценой ран на ладонях. Ведь на самом деле подполковник, поддавшись гневу и сопутствующему приступу необоснованной жестокости, немного остыл и решил впредь не усугублять положение: ему очень не хотелось утруждать себя более серьезной карой, чем та, какой он уже подверг мелкого мерзавца. Будь у Маклака револьвер, он бы обязательно его пристрелил, но так вышло, что вместо этого он прибил молдаванина, как гадину, к дереву в густом азиатском лесу, предоставив судьбе избрать тому жребий. Возможно, Лебеденко умрет от голода, или сбежит, искалечив себе руки, или зубами вытащит нож из ствола; есть шанс, что кто-нибудь пойдет мимо и поможет ему, хотя вряд ли. В любом случае он, Маклак Роуэн, предупредил злодея, чего стоит ждать, если преследование продолжится, и не собирался, вернувшись к компании, хоть словом упоминать о происшествии – по крайней мере, на тот момент.

Когда Роуэн пришел на место пикника, гости Джавиля приготовились к отъезду и через несколько минут удобно устроились в экипажах, направляющихся обратно к Босфору.

Все порядком утомились и потому разошлись по комнатам очень рано, почти сразу после ужина, лишь немного послушав музыку, поболтав и сыграв пару невинных карточных партий, что не могло не обрадовать Маклака, ибо для него пришло время побыть одному, вдали от чужих глаз, и поразмышлять о вещах весьма печальных, что было для подполковника в общем не характерно. Его поселили в покоях на первом этаже, чьи окна смотрели прямо в сад, и оттуда шла тропинка к мраморной террасе с видом на Босфор; так как спать совершенно не хотелось, Маклак отправил верного Адамса отдыхать, а сам зажег сигару и вышел полюбоваться проливом. Не успел он дойти до террасы, как на фоне белого мрамора в ее дальнем конце под сенью деревьев заметил крадущийся темный силуэт, до боли знакомый ему: то был Исаак Лебеденко, молдаванин, несколько часов назад оставленный прибитым к дереву посреди азиатского леса. Лебеденко тоже сразу заметил Роуэна, а тот сделал шаг назад и попытался нащупать револьвер, тут же вспомнив, что оставил оружие на туалетном столике. Молдаванин, не теряя ни секунды, прыгнул на врага – одной рукой срывая с себя шарф и в ярком свете луны открывая свое чудовищное уродство, а другой что-то судорожно нашаривая в кармане.

– Только так, только так, – бормотал он на шепелявом немецком. – Я готов, я счастлив, я добрался до тебя, тебе не сбежать! Смотри! – И с этими словами, прежде чем Роуэн успел понять, что происходит, Лебеденко вонзил себе в сердце нож и с громким стоном завалился назад, исчезнув в сомкнувшихся над ним водах Босфора.

– И вы утверждаете, что не испугались? – ужаснулся Бертоне из «Оль-де-Беф».

Маклак Роуэн покачал головой и улыбнулся.

– Конечно же нет, – заверил он. А потом добавил, понизив голос до шепота, чтобы остальные не слышали: – Понимаете ли, дорогой мой, пусть это сочтут странным, но я ни разу в жизни не испытывал страха. Я не хвастаюсь, а констатирую факт; можете спросить об этом любого, кто попадал со мной в передряги. Таких людей много, ведь я начал с Инкермана, а закончил Кандагаром, не говоря уж о бесчисленных невоенных приключениях разной степени приятности в промежутках. Кстати, об одном из таких я вам как раз поведал. Вы достаточно хорошо меня знаете: я отнюдь не дурак и не фат – поэтому просто примите за данность, что я говорю совсем не о храбрости… скорее уж об отсутствии самого чувства страха. Я его лишен, как некоторые рождаются слепыми, глухими или немыми.

Разговор происходил спустя месяц после событий на Босфоре. Гости сидели в гулком зале, роскошно обставленном и представлявшем из себя то ли гостиную, то ли курительный салон молдавского дворца Тони Жераческо в Карпатах.

Роуэн успел рассказать французскому журналисту о кошмарном приключении в Турции и о самоубийстве Исаака Лебеденко. Все это в подробностях, включая предание о детях Иуды, услышанное от Мариза, было аккуратно записано в дневнике подполковника, найденном после его смерти; наше правдивое повествование о тех необычайных событиях основано именно на этих записях, а также на свидетельстве Адамса. Однако мистер Леонард П. Бикон о молдаванине ранее не слышал, поэтому по его настоятельной просьбе Маклак повторял рассказ. Он старался говорить тихо, пытаясь не привлекать внимание других гостей, но, увы, позабыл о кипучей натуре американца, который не удержался и во весь голос воскликнул:

– Как?! Роуэн, вы действительно хотите сказать, что никогда не чувствовали страха? Вас правда невозможно напугать?

В данных обстоятельствах вопрос, заданный с громкостью горна, не мог не вызвать досаду. Впрочем, Маклак понимал, что американец продолжит столь же шумно настаивать на объяснении и лучше не дожидаться этого, и ответил сразу.

– Невозможно, – подтвердил он и почти шепотом добавил: – Но мне бы хотелось, чтоб вы говорили чуть тише, Бикон! – Однако он опоздал со своей просьбой. Один местный дворянин, некий князь Валериан Элдурдза, получивший образование в парижском лицее и благодаря этому снискавший репутацию сродни Изумительному Криктону[53] в этой части Молдавии, тут же принялся наседать на Роуэна с вопросами самого личного и нахального характера: верит ли подполковник в грядущую жизнь, неотвратимое наказание, дьявола и так далее и тому подобное; а потом во всеуслышание заявил, что не только совершенно не поверил в неспособность англичанина испытывать страх, но ставит четыре тысячи фунтов на то, что напугает его. Оскорбительное бахвальство поначалу бездумно слетело с губ Элдурдзы в пылу спора, и сам князь, вероятно, не придал ему никакого особого значения, но, так как сей вызов получил всеобщее одобрение среди присутствующих на вечере местных магнатов, его сиятельство был вынужден всерьез побиться об заклад, теперь уже в более конкретной форме.

– Ставлю сто тысяч франков на то, – повторил он, отчаянно стукнув по столу очень грязным кулачком, – что я напугаю вас, подполковник, до вашего отъезда отсюда – если, конечно, вы не уедете прямо сейчас.

– Мой друг останется здесь еще на месяц, – довольно сердито вмешался Жераческо. – Но мне, Элдурдза, претит сама мысль, что подобные ставки делают в моем доме. Ненавижу розыгрыши: мы достаточно набаловались ими в Англии.

– Оставьте это мне, Тони, – быстро сказал Роуэн хозяину вечера по-английски, а затем обратился к Элдурдзе: – Я бы предпочел объясниться сразу, князь. Что вы подразумеваете под словом «напугать»? Конечно, можно неожиданно выскочить на меня из темного угла или проделать схожий трюк. Подобные вещи не могут быть предметом спора, но я готов поставить не только сто тысяч франков, но все сто пятьдесят на то, что вам ни за что не заставить меня испытать чувство, понимаемое всеми и всяким под словом «страх». Так как же мы определим его, дабы не осталось неясностей?

– Чтобы волосы дыбом и зубы стучали, – предложил Леонард П. Бикон, наслаждаясь тем, какой оборот приняло дело, предвкушая приключения и новый опыт.

– Именно так, – согласился Элдурдза, шепотом посовещавшись с друзьями и попутно осушив еще один кубок шампанского, щедро сдобренного бренди. – Будем отталкиваться от этого определения, если вы не против… ставлю сто пятьдесят тысяч франков… нет, пускай даже двести… на то, что, считая с сегодняшнего дня, вы останетесь в замке на четыре недели и в течение этого времени испытаете страх… да такой, что волосы встанут дыбом, и зубы застучат, и вы позовете на помощь.

– Что ж, договорились. – Маклак кивнул и засмеялся. – Вам, дорогой князь, не надо заходить столь далеко. Я готов заплатить, если удастся просто напугать меня, лишь бы не так, как я упоминал ранее. То есть вы не будете издавать внезапных резких звуков, прыгать из-за угла или вытворять подобные глупости. Как только почувствую, что мне становится страшно, – даже не жутко! – я мгновенно раскошелюсь. – Затем он добродушно добавил, ибо любил играть и выигрывать и ничуть не сомневался, что восемь тысяч фунтов достанутся ему: – Кстати, Элдурдза, к счастью для вас, у меня взаправду есть такие деньги. В последний день моего пребывания в Бадене мне необычайно везло за карточным столом, и, дабы обезопасить себя от соблазна сыграть вновь, пока не приеду в Санкт-Петербург, я переслал весь выигрыш в банк в Гюнцбурге, где он теперь хранится.

Ставки были сделаны и должным образом заверены всеми присутствующими, в том числе и ранее негодовавшим Жераческо: тот смягчился, видя неприкрытую уверенность подполковника в однозначном исходе этого нелепого пари.

На самом деле Маклаку Роуэну явно стоило пропустить легкомысленное заявление князя мимо ушей – но тогда он не понимал, с каким напряжением ему придется день за днем, ночь за ночью, час за часом ожидать сюрпризов, безусловно не сулящих никакого удовольствия. Он не предвидел, как это странное и абсурдное ожидание, почти неощутимо в течение долгого месяца обращаясь в тяжкое бремя, в конце концов измотает ему нервы. Но он согласился – и, что еще хуже, пребывая вечно настороже в непрестанном бдении и воспринимая любые знаки как надвигающуюся опасность, вдруг с особой остротой и болью осознал чрезвычайно неприятную для себя причину этих новых ощущений: приближение ненавистной старости. Жизненный опыт подсказывал Маклаку, что человек, живший так, как жил он, всегда сдает внезапно и резко, вне зависимости от состояния здоровья, ибо к этому ведет все: фундамент вроде бы крепкого и нерушимого здания мало-помалу, очень медленно, но верно размывается рекой лет – бессонными ночами, проведенными в густом хороводе удовольствий, и днями без минуты передышки. Роуэн помнил бесконечную череду товарищей, столь же сильных и энергичных, сколь и он сам, неожиданно для всех зачахших и рассыпавшихся, будто карточные домики, сникших в вечную тьму. Неужели истинной причиной того, что стальные нервы подполковника все сильнее и сильнее в течение месяца расшатывались от ежедневной тревоги, было не пустяковое и ребяческое пари, а нежданное и сокрушительное признание близости конца земного пути? Безусловно, Маклак не впервые проводил свои дни в напряженном ожидании: опасности давно стали неотъемлемой частью его существования. И тем не менее еще никогда доселе волнения так не изводили его, как в те часы, когда он только и делал, что ожидал роковую выходку от оппонентов по спору. Да, она вполне может стать для него роковой: не стоит забывать про возраст! Организм уже сдавал, рассылая первые напоминания о неминуемой расплате за былые вакхические сумасбродства, за длительные и нередкие компанейские загулы от заката до рассвета. Роуэн сам именовал подобные утехи не иначе как «эскортом колесницы Смерти» и подозревал, к немалому своему удивлению, что именно из-за них не может отделаться от навязчивых мыслей о вероятных и даже невероятных проказах, коими молдаване попытаются пронять его. Из-за этого он каждый вечер перед сном тщательно осматривал свои покои и проверял, лежит ли под подушкой заряженный револьвер. Такое несвойственное ему состояние ума ни в коем случае не являлось признаком страха, а было лишь выражением бдительности; однако постепенно оно становилось все неотступнее, и Маклак Роуэн, сам того не желая, проходил через все стадии нарастания тревожности, мастерски скрывая чувства не только от хозяина дома и его гостей, но и от собственного слуги, всевидящего Адамса, в результате чего откровенные изменения во внешнем виде и поведении подполковника все списали – по большей части справедливо – на очень серьезную простуду, подхваченную Маклаком чуть ли не сразу после спора и приковавшую его на много дней к дому и спальне. С той ночи ни князь Элдурдза, ни кто-либо еще ни разу не упомянул о споре – по крайней мере, в присутствии Маклака. Это нарочитое молчание только усугубляло его нервное возбуждение и умножало муки души – и однажды утром, когда все собрались за завтраком, он не выдержал и открыто заговорил о том, что уже почти месяц не выходило у него из головы.

– Прошу меня простить, князь, – улыбаясь, начал он, стараясь казаться беспечным, – но я хотел бы напомнить о заключенном пари… о котором вы сами, вероятно, забыли, хотя от срока осталось всего десять дней, и…

– Времени предостаточно, – грубо прервал его Элдурдза. – Чтобы я о таком забыл? Я? – Он обратился к своим товарищам: – Уж я-то – и забыл!

На лицах появились многозначительные и зловещие ухмылки, все закачали головами, и эта пантомима в немалой степени возбудила любопытство Роуэна.

– Рад это слышать, – произнес он, – ибо я не намеревался отбирать у вас деньги, не столкнувшись даже с попыткой сопротивления. Я желаю кое о чем поговорить и уверен, что вы возражать не станете. Конечно, я не могу догадаться, что за розыгрыш вы задумали, пытаясь напугать меня, но ничуть не сомневаюсь, что это нечто непереносимо кошмарное, ведь иначе вы мне ни с того ни с сего подарите двести тысяч франков.

– Прочь сомнения! – засмеялся князь Валериан. – Поверьте, эти деньги так просто к вам в карман не упадут.

– Отлично, – ответил Маклак, – я целиком и полностью в вашем распоряжении. Но я собирался поговорить вот о чем. Делайте со мной что угодно, пугайте всеми доступными способами, которые только в голову придут, но помните: у моего терпения есть пределы, не заставляйте меня выглядеть глупо. Вы вольны поступать так, как вам заблагорассудится: можете прислать ко мне в комнату призрака, вампира, дикого зверя, да хоть бы и самого дьявола – я поспособствую всем, чем могу. Кстати, известно ли вам, что я больше не запираю на ночь дверь? Но давайте установим пределы, я имею в виду ограничение по времени для попытки меня испугать, она не может продолжаться вечно. Предположим, у вас будет час; пусть привидение или дьявол в течение часа изводят меня, но, если у них ничего не выйдет и все это станет выглядеть жалким и смешным, буду ли я вправе уничтожить чудище?

– Безусловно. И нам даже не нужен час, тут и половины времени хватит, – ответил Элдурдза. – Через полчаса вы вольны поступать как пожелаете, если, конечно, не окажетесь полумертвым от страха.

– Вот и ладненько, – возрадовался Маклак. – Мы друг друга поняли. Через тридцать минут после начала испытания, каким бы оно ни оказалось, я смогу применять любые средства, чтобы его прервать, если, безусловно, к этому времени не почувствую чего-то хотя бы отдаленно напоминающего тревогу. Но если в вашем испытании найдется нечто действительно оскорбительное или неприемлемое для меня, не исключено, что я прибегну к помощи револьвера. Надеюсь, это всем ясно: мне важно оговорить все условия заранее, иначе глупый розыгрыш может закончиться трагедией.

Князь кивнул, выражая согласие.

– Вы совершенно правы, сэр, – сказал он. – Спустя полчаса вы вправе поступать как угодно. Но вы ошибаетесь, принимая пари за глупую шутку, подполковник Роуэн, ибо это никакая не шутка. Это может, вопреки вашей воле, и впрямь закончиться трагедией.

Как все уже поняли, смутная угроза, прозвучавшая из уст противника, пообещавшего в течение следующих десяти дней заставить Роуэна впервые ощутить весьма неприятное чувство страха, не могла не оказать воздействия на и без того разыгравшееся беспокойное воображение подполковника. Он продолжил беспрерывно мучиться, гадая, каким образом проклятые дикари попытаются вывести его из равновесия. Сомнений не было: Элдурдза сделает все возможное для выигрыша! Вовсе не из-за денег – их у него предостаточно, – но ради удовольствия и вкуса победы. Маклак предполагал, что князь сотоварищи постарается напугать его чем-то якобы сверхъестественным, потому как они вряд ли выберут для него обычные земные испытания наподобие нападения сразу нескольких противников, людей или зверей, утопления, гибели в пожаре или чего-то в этом роде. Им ведь известно его прошлое – прошлое прославленного солдата и путешественника, прошедшего огонь, воду и медные трубы, – посему для него уготовят любой из тысячи и одного небанального способа умереть. Итак, они прибегнут к потустороннему вмешательству, не поддающемуся объяснению и оттого внушающему страх, привлекут адских недругов, таящихся в тенях на пороге смерти и готовых напасть, как только сердце отобьет последние удары; да, именно к мистике или к чему-то на нее похожему обратятся молдавские варвары, стараясь сыграть у него на нервах. И как только эта мысль появилась в голове подполковника, он тут же принялся вспоминать когда-либо слышанные странные байки о привидениях, чертях и прочей нечистой братии, нагнетая собственное волнение и нервическую бдительность, – не на людях, разумеется, а в уединении своих покоев. За десять дней он сдал настолько, что Адамс, ночующий в комнате по соседству, наконец заметил состояние хозяина и тайком принялся следить за ним после наступления сумерек, пользуясь для этих целей узким оконцем под потолком, из которого целиком просматривалась спальня Роуэна. Мы включили в наш рассказ то, что он увидел.

Так вышло, что за три ночи до окончания пари Маклак не ложился спать до рассвета, после зрелого размышления решив следующее: неважно, какой нелепый розыгрыш готовят ему, – он будет выглядеть менее смешно в халате, чем в постели; к тому же лучше оставаться одетым, гоня из спальни навязчивых ряженых и продолжая преследовать их с револьвером в руке на глазах у всего дома, если поведение негодяев выйдет за рамки приличий. Поэтому подполковник, привычно обшарив каждый уголок просторной старомодной комнаты (пока Адамс тайно наблюдал за ним в окошко), расставил повсюду зажженные свечи, подбросил дров в камин и с сигарой во рту принялся вышагивать туда-сюда, беспрестанно задаваясь вопросом о том, что задумали эти неотесанные тупицы, и, как обычно, сам себе отвечая: «Пускай делают все, что им заблагорассудится, лишь бы меня по своей глупости дураком не выставили». Маклак ожидал всякого: от звона цепей и треска костей до хитроумного механического устройства; он даже подумал о реальной опасности для жизни, ибо связался с совершенными дикарями. Его не удивил бы и ящик динамита, задвинутый под кровать!

«К счастью, скоро все завершится, – сказал он себе, – в конце концов, из этого спора я вынес то, чего не замечал раньше, и, честно говоря, я его уже проиграл, ибо есть вещь, меня пугающая по-настоящему, очень сильно пугающая, и с каждой минутой я боюсь ее только сильнее. Так вот, мне по-настоящему страшно выставить себя идиотом».

Маклак застыл перед зеркалом, вглядываясь в свое отражение. Да, он определенно постарел, и речь не о седине – она его ничуть не волновала; не о гусиных лапках вокруг глаз и морщинах на лбу – какая разница, есть ли они; но глаза – ах! – утеряли былой огонь, позволявший замечать красоту окружающего мира. Впрочем, в таком колдовском зеркале – старинном, венецианском – даже юноша лишился бы жизнерадостности: оно же наверняка провисело в этой комнате в молдавской глуши много лет, повидало немало странностей, и, наверное, в эти три ночи (кто знает?) ему суждено стать свидетелем самого гротескного кошмара из всех ему явленных. Жаль, оно не способно составить ему компанию и развеять печали этой ночи, показав наиболее приятные картины прошлого! Но если Маклак будет вглядываться в его глубины достаточно долго – не увидит ли он в самом дальнем и темном уголке спальни скорбное лицо красивой молдаванки, рыдавшей, целовавшей, любившей и сгинувшей во времена господарей?

Маклак придвинул поближе к горящему камину мягкое кресло, удобно расположился в нем, открыв «Красное и черное» Стендаля – книгу, случайно обнаруженную им на столике у кровати, – и принялся читать, пока не заснул под завораживающую историю злоключений Жюльена Сореля, очнувшись, лишь когда «Солнце светлое, убийца звезд и тьмы, кошмарных снов и призраков ночных»[54] проникло за занавески и шум пробуждающегося замка сообщил о начале нового дня. Тогда Роуэн поднялся из кресла и пошел в постель, искренне веря, что эта маленькая комедия обманет всевидящего Адамса – всю ночь, к слову, не спускавшего с хозяина глаз. Этот день, последний для Роуэна день на земле, прошел без достойных упоминания событий. За завтраком Жераческо сообщил, что пригласил оркестр лэутаров, цыганских менестрелей, развлекать гостей восхитительной и дикой музыкой, но прибудут они поздно, поэтому можно будет услышать их только на следующий день.

– Я поселю их в вашем крыле, там спокойнее, – сказал Тони подполковнику Роуэну, когда они остались наедине. – Сами знаете, как красивы бывают цыганки – и как ревниво их стерегут мужья. Мне здесь не нужны скандалы, ведь никогда не угадаешь, что учудит этот чокнутый Элдурдза со своими пьяными дружками.

Благоразумный Жераческо как в воду глядел, заранее продумав меры по сохранению мира и тишины на время пребывания табора под его крышей: цыгане приехали довольно поздно вечером, молдавские магнаты во главе с Элдурдзой будто специально напились куда раньше обычного, и, как только в залитом лунным светом дворе показались фургоны и послышались голоса и пение лэутаров, хозяину с огромным трудом удалось удержать всю эту нетрезвую компанию, устремившуюся наружу обнимать женщин. Прибытие цыган и надежда на то, что они своим выступлением изгонят рутину ежедневной жизни из замка (которая, кстати, всем, кроме самых заядлых охотников, начала казаться невыносимой), несколько оживили павшего духом Маклака Роуэна. Отправляясь в спальню той ночью – предпоследней, как он с улыбкой напомнил себе, из череды ночей, полных изматывающего ожидания сюрпризов, – он открыл окно и глянул на горящие окна комнат странствующих музыкантов, задаваясь вопросом, найдутся ли в этом таборе настоящие красавицы, какие попадались среди цыганок в московской «Стрельне»[55]: таких больше не встретить ни в одной стране на свете, какую прослойку общества ни возьми, их особенный шарм неописуем и непререкаем, словно исходит из потустороннего мира, где бьет источник инфернального очарования. Что за волшебная, сказочная ночь! Скоро придет Рождество, самое время для призрачных карнавалов, и тут… женщина запела.

Маклак высунулся из окна и прислушался. Голос был низким и очень приятным. Она пела на румынском диалекте и одновременно занималась чем-то другим – подполковник понял это по тому, как иногда прерывалось пение:

Тут песня на мгновение смолкла, но ее подхватил мужской голос, столь же беспечный и то и дело останавливающийся:

Тут раздался взрыв смеха, прервавший певца. Как ни прислушивался Роуэн к голосам лэутаров, больше он не мог различить ни слова. Пение тоже прекратилось.

«Что за чудной народ! – подумал Маклак, закрывая окно. – До чего подходящие соседи достались мне как раз в ту ночь, когда ко мне сюда может заявиться кавалькада призраков!»

Далее бдительный Адамс наблюдал, как хозяин осмотрел спальню, взял книгу Стендаля, сел у камина и читал, пока не заснул.

Внезапно Роуэн пробудился, потревоженный тихим, но навязчивым звуком. Даже в полусне он понял, что это может означать, и мгновенно пришел в себя: кто-то плакал. Маклак вскочил и огляделся. Он стоял один в ярко освещенной комнате (горели две лампы и несколько свечей в канделябрах) и ясно видел, что больше никого, ни единой живой души, вокруг не было. Подполковник прислушался: тишину ночи ничто не нарушало. Наверное, плач приснился ему. Но – нет же, вот он, раздался опять: кто-то отчаянно и горько рыдал в коридоре, почти что у него под дверью. Выйти и проверить? А вдруг это молдаване принялись за свой розыгрыш? Да нет! Вряд ли они начнут пугать человека с терзающего сердце выражения страдания, тут может появиться только жалость и сочувствие. Опять! Господи, какое безутешное горе!

На ребенка не похоже: долгие, задыхающиеся всхлипы, доходящие до мучительного стона. Так горько плакать и бередить чувства до самых глубин может лишь женщина, венец божественного творения. Опять! Да, голос точно женский; может, это одна из цыганок? Коридор как раз вел к их спальням – к тому же, насколько Роуэн помнил, других женщин, кроме служанок, в доме не было. Нет, Элдурдза не имеет к этому ни малейшего отношения – а если и имеет, то что? Разве пьяный грубиян недостаточно занимал его ум, чтобы даже в такую минуту размышлять, причастен он или не причастен? Пусть делает что хочет – да и катится ко всем чертям!

Прямо у порога находится плачущая навзрыд женщина, и он, Маклак Роуэн, должен без промедления спешить к ней – что тут неясного? На всякий случай прихватив револьвер, подполковник открыл дверь и выглянул в темный коридор; перепуганный Адамс, уже давно наблюдающий за хозяином и ничего не слышавший, никак не мог понять, что происходит. Сразу за дверью Роуэн нашел подтверждение своей догадке: безутешно рыдала и разрывала ему своим плачем сердце именно женщина. Она лежала чуть дальше по коридору, закрыв лицо руками, словно молила на коленях о пощаде и в агонии отчаяния пала ниц. Роуэн сразу понял, что такие красивые белые руки могут принадлежать только юной деве, и потому голосом, полным особых нежности и сочувствия, спросил на том же румынском наречии, на котором ранее звучала песня:

– Что случилось, госпожа? Могу я вам помочь?

Несчастная, которая, очевидно, не заметила, как открылась дверь, услышав Маклака, смолкла и медленно подняла голову, убрав руки от лица, и пред пораженным взором Роуэна возникло самое прекрасное из виденных им когда-либо созданий, не похожее ни на одну женщину в мире. Неужели это лунный свет, льющийся сквозь стекла незашторенных окон, придал ее лицу столь неземное сияние? Кто это? Определенно не цыганка: у нее слишком светлая и нежная кожа, а ниспадающие на лоб красивыми локонами волосы мягкого русого оттенка. И платье совершенно не цыганское, ни по цвету, ни по крою, черное, точно ряса религиозного ордена, а прелестное лицо обрамлено чем-то вроде капюшона. Кажется, где-то поблизости есть женский монастырь… в любом случае сейчас она одна, а он, как человек душевный и обладающий вкусом, просто обязан утешить деву в ее горе. Но чтобы достичь цели, надо сначала дать ей понять, каковы его намерения, и пока Маклак не очень преуспел в этом. Сияющие фиалковые глаза смотрели на него с изумлением и робостью олененка, хотя ничего устрашающего в спокойном и благородном лице подполковника в ту минуту не было. Он инстинктивно убрал револьвер в карман, едва увидев в коридоре плакальщицу, но даже испуг на красивом лице девушки не мог скрыть ее печаль и непонимание того, что он пришел со словами сострадания и ласки. Тогда Роуэн опять заговорил с ней – на сей раз не на диалекте, а на чистом румынском языке, но удивленное выражение лица прекрасной Мадонны не изменилось. Роуэн почувствовал, что положение становится весьма нелепым, и обратился к ней на немецком, показывая рукой на открытую дверь в свои покои:

– Госпожа, прошу, позвольте мне узнать о вашей беде! Проходите в мою комнату, отдохните, погрейтесь у камина. Поверьте, я к вашим услугам, требуйте чего угодно. Вам надо лишь приказать. Я англичанин, джентльмен и солдат – вы можете мне доверять без оглядки. Прошу, позвольте мне вам помочь, госпожа, проходите, умоляю.

Затем, видя, что девушка молчит и не двигается, Маклак поклонился и, поманив ее рукой, медленно пошел к себе, то и дело оборачиваясь и повторяя приглашение жестом; незнакомка некоторое время не поднималась с колен и смотрела на него, тут не могло быть ошибки, однако не выказывала ни малейшего желания следовать за ним.

Адамс ни на минуту не спускал глаз с хозяина: он видел его спину и понимал, что тот говорит с кем-то в коридоре, не пропадая из поля зрения. Он вздохнул с облегчением, когда подполковник в целости и сохранности вернулся в спальню, но выражение лица Роуэна, внимательное и сочувственное, как и красноречивое приглашение кому-то за оставленной открытой дверью войти и сесть у огня, не могло не озадачить наблюдателя. Наконец, спустя несколько минут, показавшихся чуть ли не часом, настолько нетерпеливо вел себя хозяин, в дверном проеме показалась женщина и робко положила руку на дверной косяк, словно искала поддержки. И вот тогда, впервые в жизни, Адамс удивился – нет! – оказался потрясен до глубины души: в облике изящной, облаченной во все черное юной красавицы, чудесном воплощении самой нежности, пусть и глубоко страдающей и измученной горем, он узрел волшебное сходство с Мадонной кисти, скажем, Рафаэля, но ожившей, во плоти.

Не исключено, что подполковнику в голову тоже пришло сравнение с рафаэлевскими Пресвятыми Девами, ибо он низко поклонился и сделал шаг навстречу прекрасной гостье, на сей раз обращаясь к ней на языке Данте с благодарностью за оказанную ему великую честь и осыпая ее всевозможными изысканными и типично итальянскими заверениями в симпатии и уважении; эта чрезвычайно обходительная речь завершилась мольбой не стоять на пороге, а расположиться у огня, и Роуэн не забыл выразить готовность немедленно уйти и больше не тревожить гостью, если его присутствие как-либо приводит ее в смущение. Но и эта попытка внушить доверие на изысканном тосканском наречии провалилась так же, как ее румынская и немецкая предшественницы. Очаровательная скорбящая дама все так же робко стояла на пороге и взирала на подполковника, не меняя меланхоличного выражения нежного лица, явно не понимая ни слова из сказанного и не обращая внимания на просьбу войти и сесть в кресло.

Что можно было сделать в подобной ситуации? Конечно, на руки юную Мадонну не взять и в комнату силой не затащить – но и оставлять ее просто так на пороге казалось невероятно нелепым и даже невозможным. Почему она не проходила? Ведь видела, что в комнате ничего опасного нет. С одной стороны, если бы Роуэн смог дать девушке понять, что испытывает к ней сочувствие и уважение, а значит, не стоит его бояться, она бы вошла и рассказала о своей беде, не ставя под вопрос его готовность помочь. С другой – подполковник начинал сомневаться, что, несмотря на его знание многих языков, даже и диалектов с арго, в принципе найдется наречие, чьими средствами он смог бы яснее всего выразить свое трепетное благоговение перед этим безупречным олицетворением чистоты души и божественного великолепия.

Подумав так, Маклак решил идти дорогой проб и ошибок, выражая почтение и сочувствие и предлагая помощь и дружбу на всех подряд языках и наречиях, какие только он, записной полиглот, мог вспомнить: от родного английского до местечкового идиша. Но понимания не возникало – и через некоторое время он умолк, признав полное поражение.

– Вы очень красивая, – со вздохом сказал Роуэн на родном английском, смирившись с тем, что дивная слушательница его не понимает, и потому решив воспользоваться неказистым преимуществом выражать восхищение вслух со всей пылкостью… естественно, заботясь и о том, чтобы выражение его лица не выдавало значение и страстность речи. – Вы – самая красивая женщина, какую я когда-либо видел, но вместе с тем вы – очаровательная загадка, какую мне никак не удается разгадать. Интересно, на каком языке к вам следует обращаться? Вероятно, лишь на языке любви! Если я решусь броситься перед вами на колени или обнять и поцеловать вас, на каком языке вы выразите мне свое презрение или?..

Он изумленно остановился: неужто глаза обманывают его – или лицо Мадонны впрямь изменилось, и кротость с покорностью постепенно уступают место более светлому чувству? Маклак не сомневался, что она не понимает по-английски, так как уже пытался говорить с ней на этом языке и столкнулся с полным безразличием. Но теперь все перевернулось: какие-то его слова, жест или взгляд коснулись ее сердца, отчего тень великой печали начала медленно исчезать. Возможно, английский, который он использовал ранее, и английский, на котором он только что говорил, разнились по сути? Вроде бы нет – разве что ранее Маклак твердил слова уважения и сострадания, а сейчас из него лились речи любви и нежности. Могла ли она волшебным женским чутьем вмиг уловить смену тональности на более лиричную? Еще казалось возможным – нет, правдоподобным, – что, говоря о чувствах, он невольно по-другому посмотрел на девушку, а она прочитала эти чувства в его взгляде. Если это так, значит нежность и симпатия пришлись ей по душе. Лик Мадонны, идеального воплощения чистоты, озарился радостью.

Мысль об этом зажгла огонь в крови Роуэна, а сердце забилось так, как билось только в двадцать лет. Надо это проверить, проверить сразу: он опять будет говорить ей о любви, и пусть его глаза хотя бы намеком отражают слова; разумеется, говорить надо осторожно, с вниманием к тому, как она смотрит на него, не обижается ли. Он принялся тихо, спокойно, серьезно и при этом очень ласково говорить гостье, как она прекрасна, и чем больше Маклак говорил, тем с большим восторгом осознавал, что лицо Мадонны светлеет и преображается при виде его возрастающей страсти.

Во время этой сцены он не сделал к девушке ни шагу – стоял в стороне и прижимал руки к груди, выразительно глядя на застывшую в дверном проеме фигуру; но вот под натиском его пылких эмоций гостья оторвала руку от косяка и провела ей по капюшону, стягивая его назад и открывая роскошную волну мягких русых волос. В фиалковых глазах разгорелось счастливое ликование, на сладких губках заиграла улыбка неизъяснимой неги. Красавица сложила ладони и, будто невинный ребенок, умиленно прижала их к щеке.

Она не двигалась, пока жар слов, голоса и глаз Маклака не достиг пика страсти, и тогда прелестная головка чуть наклонилась, словно пытаясь скрыть нежный румянец, пылавший на щечках, но на деле лишь подчеркивая, что она, как дитя, готова кинуться в объятья. В глазах запылало ответное влечение, и она робко протянула к подполковнику руки, словно хотела его обнять, но не могла побороть девичью застенчивость. Роуэн заметил этот жест, шагнул вперед, раскрывая объятия шире, и девочка-Мадонна бросилась к нему, ища алыми губами его шею, пока он в упоении прижимал ее к своей груди.

И в эту секунду тишину ночи разорвал леденящий кровь крик. Он разбудил цыган, в диком ужасе вскочивших с постелей, перепугал молдаван, которые так и не смогли придумать толковый способ напугать Маклака и, решив от отчаяния глупо разыграть его, теперь крались вверх по лестнице в нелепых костюмах, вооружившись гигантскими спринцовками и прочими странными приспособлениями. Это кричал сильный мужчина, умирающий от страха. Испуганный Адамс наблюдал, как хозяин неожиданно резко оторвал от себя прильнувшую женщину, выхватил из кармана револьвер, сделал три быстрых выстрела, пошатнулся и упал ничком, а гостья, целая и невредимая, выскользнула из спальни через все еще открытую дверь. Когда Адамс добежал до Роуэна, тот был уже мертв, но слуга обратил внимание на то, что, во-первых, вокруг тела витает очень сильный мускусный запах, а во-вторых, на шее видны три ранки, похожие на три соединенных вместе креста – ХХХ. Немедленно вызвали врача-немца, и он приписал смерть аневризме сердца и отказался придавать значение ранкам или укусам на шее, а посмертное обследование показало, что доктор не ошибся в своем заключении.

Что касается странной гостьи с лицом Мадонны, то Адамс, будучи проницательным светским человеком, предпочел умолчать о столь выходящем из ряда вон обстоятельстве. Он рассказал об этом лишь Тони Жераческо, а тот провел расследование, не обнаружив ни малейших следов женщины. Так что дело забылось; мы же узнали о происшествии лишь несколько месяцев назад, когда мистер Адамс, оставивший деликатное и сложное поприще личного слуги, вышел на пенсию, поселился недалеко от Ньюмаркета и счел возможным поделиться с нами странными подробностями смерти Маклака Роуэна, подкрепив рассказ дневником хозяина и собственноручно сделанной фотографией ран на шее покойного, являющих собой отпечаток поцелуя Иуды.

Перевод с английского Евгении Янко