Около восьми лет назад, ближе к концу сентября, пароход «Альбрехт» под командованием знаменитого капитана Пеллегрини, направлявшийся вниз по Дунаю в Рущук[47], был удостоен чести среди других пассажиров транспортировать туда некоего джентльмена, к которому вполне уместно применить немного дерзкое замечание Чарльза Буллера, адресованное известному современнику, ныне покойному[48]: «Я часто думаю о том, насколько сильно будет недоумевать Творец, когда попытается объяснить твое поведение». И действительно, сложно сыскать более причудливую смесь привлекательных и отвратных черт, формирующих эту личность, официально известную как подполковник Ричард Улик Вернер Роуэн, а в своем кругу именуемую «Роуэн по прозвищу Маклак». Эгоистичный до жестокости и одновременно с этим готовый на столь щедрое самопожертвование, что иным хорошим людям и не помыслилось бы; прославившийся зверствами в многочисленных войнах, в которых ему довелось отличиться на поле боя, и вместе с тем признаваемый всеми в Лондоне добрейшей души человеком благодаря спокойному нраву и следованию здоровым философским принципам, Маклак Роуэн к пятидесяти с небольшим годам мирских приключений не имел в сердце ни грана холодного цинизма. Он оставался довольным жизнью, что не так просто и естественно, как может показаться многим: в золотом полдне своего в целом приятного бытия, не омраченном предчувствием надвигающейся ночи, Дик Роуэн обладал тем же невозмутимым духом, привычным для него и в более поздние и темные времена, когда его внезапно скрутили подагра и долги, а доходы лишь вдвое превышали жалование, которое он некогда платил своему повару.
Непосредственно перед интересующими нас событиями турецкий миллионер Джавиль-паша, старинный друг подполковника, пригласил его провести несколько дней у себя во дворце на Босфоре, и вот теперь Дик Роуэн плыл вниз по Дунаю, повинуясь зову…
Нас совершенно не касается, по какой причине он избрал сей чрезвычайно монотонный и неудобный способ добраться до друга, но мысль об ожидающем его тряском железнодорожном вагоне, который попыхтит из Рущука в Варну, а затем о качке на Черном море заранее обострила приступы подагры и раздражительности, начавшиеся, пока он два утомительно долгих дня любовался медленно проплывающими мимо берегами, где справа Венгрия неторопливо сменялась Сербией, Сербия переползала в Турцию, а слева все тянулась бесконечная Валахия, запустелая и печальная, а сам Маклак взад и вперед вышагивал по палубе, опираясь на руку преданного слуги, то ли поручика, то ли лейтенанта по фамилии Адамс, человека, не менее известного и потертого жизнью, чем его хозяин, умевшего правильно и бегло говорить на восьми языках, включая арабский, но при этом совершенно не способного избавиться от лондонского просторечья в родном английском, а также обладающего глубоким знанием восточной культуры, ибо он начал свой путь пажом еще при Великом элчи[49] в Константинополе. В тот рейс на борту было удивительно мало пассажиров, и только это обстоятельство может объяснить то, что Роуэн, никогда особо не интересовавшийся случайными попутчиками, внезапно заметил плывущего с ним загадочного человека, по всем признакам еще не старого: тот в гордом одиночестве сидел поодаль, по самые глаза закутавшись в объемный и довольно грязный шарф из белого шелка. Незнакомец, по-видимому, болел, настолько апатичной казалась его поза, бледной – видимая часть лица и лихорадочным – огонь в воспаленных глазах, лишенных ресниц. Одежда на нем была черная и весьма потрепанная, однако подобное небрежение говорило скорее о характере ее владельца, чем о его бедности, а всеведущий Адамс не преминул остановить внимание хозяина на дороговизне бриллианта, сверкающего на грязном желтом пальце худой руки, которой пассажир то и дело поправлял шарф, надвигая его повыше, чуть не к самому лбу.
– Какая невероятно отталкивающая внешность, Адамс! – сварливо пробормотал подполковник по-английски, когда они со слугой, прогуливаясь по палубе в первое утро плаванья, в двадцатый раз прошли мимо загадочного пассажира. – И на нас пялится! Глаза как у умалишенного, под шарфом явно что-то жуткое прячет. Возможно, это прокаженный. Надо о нем капитана расспросить.
Но всегда доброжелательному капитану Пеллегрини было особо нечем порадовать наших героев, он лишь сообщил им, что незнакомец не является безумцем, не болеет проказой и вообще вряд ли чем-то серьезно болеет.
Капитан также поведал, что этого молодого молдаванина зовут Исаак Лебеденко и он то ли студент-медик, то ли врач, в любом случае в средствах не стеснен и тратит деньги направо и налево.
– Мы с ним, ваше высокоблагородие, уже два года знакомы, – продолжил Пеллегрини. – Хотя, должен признаться, я никогда не видел его лица целиком, он всегда кутается в шарф. Ест только в каюте, доплачивая за эту услугу, и я никогда не замечал его в компании, он постоянно один. Юнга, носящий ему обеды, видел его без платка и уверяет, что с лицом все в порядке, разве что оно слишком уродливое.
– Может, у него чахотка, – предположил Роуэн. Всеведущий Адамс покачал головой: точно не она! Он обратил внимание на то, как молдаванин двигается, особенно на походку. Туберкулеза там нет, уж его-то можно распознать с первого взгляда. Парень твердо стоит на ногах, как пантера, и никакими грудными болезнями не страдает.
– Ладно, – желчно сказал подполковник, – но с ним все равно что-то не так. Неважно, что именно, однако хорошо, что не надо будет терпеть его присутствие долгое время: взгляд у него очень тяжелый, хуже, чем у прокаженных. – Затем разговор ушел в сторону и больше к молдаванину не возвращался.
Поздно вечером Роуэн в одиночестве сидел на палубе и курил сигарету, обдумывая предстоящий визит к Джавилю и гадая, кто еще приглашен во дворец. Тысячи разных воспоминаний проносились в его голове, взгляд сонно скользил по неспешно проплывающей мимо Сербии, освещенной улыбающейся с неба луной, но тут возле самого уха раздался громкий шепот с неприятным присвистом, и кто-то медленно прошепелявил на французском:
– Месье, позвольте узнать, по какому праву вы посмели расспрашивать обо мне?
Роуэн обернулся и увидел за своим плечом того ужасного человека в потрепанном черном костюме: его глаза меж покрасневших голых век метали разъяренные взгляды, а костлявая рука, украшенная перстнем с бриллиантом, судорожно хваталась за замаранный белый шарф, то и дело норовящий соскользнуть под натиском гневной речи.
Маклак тут же вскочил на ноги, невольно приблизив свое лицо к закутанному лицу незнакомца, и почувствовал, как от того исходит знакомая опытному путешественнику удушающая вонь животного мускуса.
– Да что вам нужно? – воскликнул он, отступая; на какой-то миг отвращение взяло в нем верх над всеми иными чувствами. – Назад! Не приближайтесь ко мне!
Человек не ответил и не сдвинулся с места, но в лунном свете Роуэн видел, что в его глазах с новой силой заполыхал огонь ненависти. Рука с кольцом еще более нервно сжала грязный шелк – из-под ткани выбивалось хриплое дыхание, похожее на всхлипы. Маклак тут же пришел в себя.
– Извините, месье, – холодно произнес он. – Вы меня напугали. Не будете ли вы столь любезны повторить свой вопрос?
Молдаванин промолчал. Он, вероятно, осознал, что, поддавшись ярости, не внушает ничего, кроме отвращения, и теперь не мог вымолвить ни слова.
– Кажется, вы спросили меня… – смягчившись, продолжил подполковник: он успел одуматься и ощутил укол совести. Сам того не желая, он невольно причинил боль человеку, который, несмотря на неприятную внешность, грубость и даже враждебность, определенно являлся инвалидом и немало страдал. – Кажется, вы спросили меня, месье, по какому праву я наводил о вас справки. Прошу прощения за это. У меня нет внятных объяснений, и мне действительно жаль, если я вас оскорбил. Я просто поинтересовался у капитана…
Незнакомец прервал его – на сей раз его голос дрожал от эмоций и стал еще больше походить на хриплое шипение, усиленное заметным присвистом в акценте, с которым он говорил на французском:
– Вы спросили его… вы осмелились его спросить, не прокаженный ли я. Он сказал это Хоффману, прислуживающему мне мальчишке, а тот передал мне. Не стоит отрицать! Английская собака!
Тут он, задохнувшись от гнева, сделал шаг к Роуэну. Меж тем все эти злобные нападки принесли подполковнику облегчение. Как большинство людей с тонкой душевной организацией, он гораздо более стойко переносил удары от других, чем самокритику. Ранее он корил себя за то, что его необдуманная грубость могла обидеть бедное существо, но откровенное недружелюбие и ругань полностью прояснили ситуацию и изменили его отношение к ней.
– Очень жаль, – начал Маклак с ироничной вежливостью, – что моя национальная принадлежность не внушает вам почтения. Увы, сами понимаете, не всем дарована великая честь хвастаться молдавскими корнями! Засим все, что я могу сделать, – так это принести свои извинения…
Тут собеседник вновь перебил его.
– Извинения! – эхом повторил он – если, конечно, эхо способно на грубый, хриплый, влажный и свистящий шепот. – Извинения! Ага! Английские шавки всегда поджимают хвосты и начинают извиняться. Боишься драться, каналья, защищайся! Я тебя заставлю за все ответить! – Он выступил вперед еще на шаг, и вид его был полон такой решимости, что подполковник, в чьей душе отвращение мешалось с удивлением, счел благоразумным отступить.
– Осторожнее, – сказал он и приподнял трость, будто хотел оттолкнуть наглеца, как нечто грязное. – Держитесь на расстоянии. Если вы сможете мне доказать, что я обязан принять ваш вызов, буду счастлив сделать это. – Маклак говорил очень быстро, опасаясь, как бы разъяренный молдаванин не перешел в атаку, и стремясь избежать этого нелепого столкновения. – Конечно, вы правы, полагая, что дуэли в Англии давно вышли из моды. Но я – исключение из правил. Я уже участвовал в двух – и буду рад добавить в список третью, если мы с вами договоримся. Но такие дела один на один не делаются, вы это понимаете? Я знаком с капитаном Пеллегрини и оставлю ему свой адрес. У меня есть друзья в Турции, и я намерен провести пару недель под Константинополем; если у вас еще останется желание прислать мне своих секундантов, мой человек встретится с ними. А сейчас позвольте мне пожелать вам доброй ночи! – Роуэн с чрезвычайной вежливостью поднял шляпу и собрался уходить, но молдаванин, как кошка, прыгнул вперед и преградил ему путь.
– Трус! – не унимался молдаванин, вытягивая обе руки, чтобы Маклак никуда не делся. – Шавка! Как все твои соотечественники! Думаешь от меня удрать, но не получится! На колени и проси прощения, проклятый англичанин, ты… пес… ты… – Как только он дошел до точки кипения, случилось нечто ужасное. Желтая скрюченная рука перестала держать грязный шарф, яростная мимика постепенно его ослабила, и шелк мало-помалу принялся сползать все ниже и ниже, открывая взгляду Роуэна лицо столь необычное, столь дикое и кошмарное, что он, движимый болезненным любопытством, невольно подался вперед и впился в противника расширенными от изумления глазами, дабы не упустить ни единой детали в процессе адского разоблачения. Таким образом, неотрывно следя за медленно соскальзывающей тканью, Маклак первыми увидел голые ввалившиеся щеки, дергающиеся от злобы, но при этом столь пугающе бледные, что на ум сами собой пришли мысли о посмертных изменениях. Затем у этой отощавшей физиономии, оживленной одним лишь горячечным блеском воспаленных глаз, начал проявляться нос: широкое, грубое основание будто выскочило прямо из скуловых костей, а потом принялось сужаться; даже пока оно оставалось прикрытым шарфом, подполковник чувствовал все бо́льшую и бо́льшую уверенность в несхожести формы сего дыхательного органа с человеческим. Тут шелк спал с лица окончательно, и Роуэн узрел ровно то, чего ожидал: острый кончик, как у гигантского хорька, а под ним – гораздо ниже, чем положено, – нервно двигался мерзкий мокрый ротик, кругленький, безгубый, торопливо изливающий хриплый и шепелявый присвист проклятий.
Ужас от этого жуткого, пусть и ожидаемого, открытия был столь всепоглощающ, что со всей полнотой отразился на и без того искаженном гримасой отвращения лице – и не мог ускользнуть от внимания гневного чудовища, ставшего его причиной. Роуэн мгновенно понял это, так как свистящий поток ругательств вдруг иссяк: молдаванин осознал, что его теперь видят, и умолк. Правильно истолковав причину изумления англичанина, он пришел в еще бо́льшую ярость, окончательно лишившую его дара речи, и, то ли задыхаясь, то ли хныкая, слепо ринулся вперед, пытаясь вытянутыми руками достать врага. Угадав попытку нападения, подполковник сделал быстрый шаг в сторону и, поддавшись брезгливости, не удержался и размашисто ударил уродливого противника тростью. Удар вышел куда сильнее, чем ожидалось, молдаванин запнулся и упал, но тут подбежали три матроса, ранее издалека наблюдавшие за конфликтом, и встали между соперниками.
– Этот пассажир, – сказал подполковник на немецком и указал тростью на все еще стоящего на коленях молдаванина, торопливо натягивающего шелковый шарф на уродливое лицо, – попытался напасть на меня, я защищался. Приглядите за ним, но будьте осторожны. Это дикий зверь, а не человек!
Матросы посмотрели на Роуэна, которого, зная отношение к нему капитана, считали влиятельным вельможей, а затем перевели взгляды на того, кто все еще мешкал и не вставал с колен. Рты их были приоткрыты от удивления, они растерялись, не понимая, что к чему.
– Я завтра поговорю об этом с капитаном, – продолжил Маклак. – А пока, повторюсь, присмотрите за этим вот… человеком. Но берегитесь его!
Подполковник развернулся и направился к себе в каюту. Не доходя до лестницы, он бросил взгляд назад. Молдаванин, весь в черном, стоял на палубе и не отрывал от него глаз. Жуткое лицо было сызнова укутано в грязный шарф, только теперь с одной стороны шелк запятнала кровь из раны на лбу. Заметив, что Роуэн обернулся, он поднял кулак и очень медленно и серьезно погрозил им, предупреждая или проклиная, но его тут же окружили матросы, опасавшиеся возобновления драки. Подполковник продолжил свой путь в каюту. На следующее утро он не преминул в деталях описать странное ночное происшествие верному Адамсу – тот, к слову, прожив долгое время на Востоке и обретя свойственную азиатам невозмутимость, никогда ничему не удивлялся – и предупредил, что об этом нельзя никому рассказывать.
– Я все обдумал и решил сообщить капитану, что мы с тем человеком перекинулись парой слов, но в пылу разговора я его ударил. Потом я дам Пеллегрини адрес дворца его сиятельства, где мы проведем следующие полмесяца, и, если этот человек захочет со мной связаться, он сможет это сделать там. Конечно, смешно говорить о дуэли с таким подонком, и я надеюсь, что он не осмелится опять напасть на меня сегодня.
– Не нападет. Я глаз с него не спущу, – заверил Адамс.
Но все предосторожности оказались излишни. Молдаванина, вероятно прикованного к своей каюте раной на лбу, они так и не увидели, а на рассвете грядущего дня подполковник со слугой сошли в Рущуке, где сели на поезд в Варну и к Черному морю на пути к красотам Босфора.