I

Исчезновение Мартина Колторпа – «этого чудесного человека», как называли его поклонники, «этого архиплута», как клеймили его остальные, – превратилось больше чем в предмет недолгих толков, ибо все еще не выветрилось из памяти любителей подобных тайн. Они без труда перечислят установленные обстоятельства его пропажи. И все ж выясненных фактов оказалось вполне достаточно, дабы досужие болтуны потеряли интерес к самой загадке. В ноябре 1892 года Мартин Колторп назначил прием в своем кабинете на Брунсвик-стрит, но клиент прождал напрасно, так как никто, способный подтвердить личность Колторпа, после этого никогда и нигде его не видел, и теперь ничто, за исключением этих записей, не сможет пролить свет на произошедшее. Здесь приведены кое-какие подробности касательно прошлых поступков героя и почти невероятной истории того, как шаг за шагом раскрывалась тайна.

«Профессор» Колторп, безусловно, был странным человеком: приписав себе силы, едва ли объяснимые с точки зрения материальной науки, он сразу повадился обращать их в монету, не вникая во внутреннюю суть и не гнушаясь незаконных способов (в последнем я ничуть не сомневаюсь, но причину своей уверенности укажу позже). Колторп называл сам себя магнетистом, психометристом и еще парой слов, заканчивающихся на «—ист», а также утверждал, что является ясновидящим. Если судить по количеству людей, добровольно несущих ему деньги в обмен на предлагаемые услуги, он и впрямь обладал каким-то даром. Целая толпа верующих в оккультные феномены ежедневно осаждала его дом на Брунсвик-стрит. Жена «профессора», известная как медиум-спиритуалист, тоже извлекала солидный доход из своей «профессии».

Я всегда видел в людях, подобных этой чете, мошенников, а в их клиентах – простаков, но судьба иронично скрестила наши пути. По крайней мере, тогда мое мнение было таковым. Позже оно поменялось, но от этого я не стал относиться к преступникам, использующим тайны жизни и смерти во имя наживы, почтительнее. Хотя – не будем забегать вперед.

Как я уже сказал, «профессор» исчез: он не явился на собственный прием, и клиенты прождали его зря. Наделенный мистическими способностями человек пропал, и все попытки выйти на его след провалились. Вероятно, ответ могла дать жена – но не захотела. Казалось, она взбудоражена – объята скорее неким ужасом, чем естественной скорбью. Мой друг, детектив Мейнспри, вел следствие по этому делу и поделился со мной кое-какими деталями. Миссис Колторп ненадолго пережила мужа: стоило тому исчезнуть, как она перестала работать (пусть это слово и не лучшим образом характеризует ее род деятельности) и впала в странную летаргию. Никак не пытаясь исправить положение, она тем не менее и мысли не допускала о смерти. Прежде немалые физические силы покидали миссис Колторп с удивительной быстротой, однако перед самым концом в ней поднялся неистовый мятеж. Ее последние минуты обескуражили очевидцев и навсегда запечатлелись в их памяти. Меня, конечно, там не было, но я слышал рассказ о том, что в лице и поведении умирающей не осталось ни капли покоя, обычно характерного для людей с чистой совестью у темных врат небытия.

Пронзительная глубина ее отчаяния ошеломила немногих друзей, собравшихся у одра. Казалось, миссис Колторп сплелась в схватке с видимым ей одной противником. Иные свидетели агонии списали подобную ярость на непомерный ужас пред общим уделом, но люди чуть более проницательные не могли заставить себя поверить в это. Дальнейшие события, участником коих мне довелось стать, объяснили загадку. В заключении о смерти миссис Колторп поставили диагноз «сердечный приступ, усугубленный невротическими состояниями, связанными с ролью медиума». Между тем не только ее знакомые, но и следившие за ней врачи чрезвычайно удивились невероятному аппетиту, с коим она ела жирную пищу в течение своих последних недель: никто так и не смог объяснить, почему женщина столь быстро теряла вес при такой охоте к еде. Те, кто знал объем поглощаемых ею ежедневно блюд, смотрели на бескровное и до предела истощенное тело с немым изумлением и страхом.

II

Меня бы вряд ли настолько сильно заинтересовали исчезновение Мартина Колторпа и смерть его жены, если бы я не знал о знакомстве моих родителей с «профессором». Сколько себя помню, отец, скрытный человек с тяжелым характером, никогда не стремился доверять кому-либо тайны своего прошлого. Однако благодаря расследованию Мейнспри я кое-что узнал о его молодости и понял: в книге жизни человека могут найтись страницы, которые не стоит листать его сыну. Я не стал вдаваться в детали и допытываться подробностей, удовлетворившись простым знанием: отец и «профессор» отчаянно ненавидели друг друга по причине какого-то ужасного поступка Колторпа. Но когда психометрист исчез, отец стал еще угрюмее, и я не мог не думать о связи этого дела с минувшими временами. Несколькими месяцами ранее после продолжительной болезни умерла моя мать, и именно ее смертью я бы с более легким сердцем объяснил ощутимую перемену в скорбящем муже.

Отец поначалу перестал отдаваться работе, а потом и вовсе сбросил ответственность за семейное дело на мои плечи и начал вести уединенный образ жизни. Я почти не видел его; казалось, что он и не вспоминает о моем существовании. Но вместе с тем этот печальный человек все сильнее и сильнее привязывался к дочерям, Констанции и Уинифред. Уинни, младшая, была его любимицей, если таковые имелись: ее глаза поражали сходством с глазами почившей матери. Жили мы в довольно просторном особняке на Сент-Килда-роуд в двух милях от города. Еще мы владели домом в Саут-Ярре[22]. Дом можно было бы сдать за приличную ренту, если бы не его плачевное состояние и странный наказ отца не трогать там что-либо.

Чуть ли не сразу после загадочной смерти миссис Колторп отец пригласил к нашей Уинни врача. Все мы, включая ее, удивились, не видя в здоровье девушки никаких тревожных изменений. Сама Уинни попробовала протестовать, говоря, что хорошо себя чувствует, разве что больше не любит кататься на велосипеде или играть в теннис и предпочитает выезжать на прогулки на новом автомобиле наших друзей Торнтонов. Старый доктор Гэр не нашел в ее состоянии ничего необычного, лишь заметил, что девушка ее возраста и телосложения могла бы быть более пухленькой. Он, по-моему, выписал ей что-то общеукрепляющее. Отец с мрачным презрением выслушал его оптимистичный вердикт, и всем стало ясно: он с ним ни в коем случае не согласен. Мы быстро забыли об этом, но лишь на некоторое время.

Спустя несколько недель я зашел в гостиную и застал сестер за беседой.

– Нет, не могу этого объяснить, – говорила Уинни. – И сны у меня тоже такие странные.

– Что еще за сны, сестрица? – с улыбкой вопросил я, но серьезное выражение лица Уинни подсказало, что ей не до шуток.

– Кажется, отец тогда не ошибся, – с привычным спокойствием произнесла Конни. – С Уинни творится что-то нехорошее.

Я внимательнее посмотрел на сестру. Она была как никогда бледна, а руки выглядели исхудавшими. В то время Уинни исполнилось восемнадцать лет, но она, невзирая на юный возраст, не лучилась здоровьем. А ведь еще пару месяцев назад ее переполняли ребяческая энергия и задор. Сейчас все переменилось.

Через неделю отец увез Уинни в Голубые горы[23]. Они вернулись к осени, но девушке не стало лучше. Честно говоря, она едва держалась на ногах. Отец вызывал самых известных специалистов, но все они лишь разводили руками, не в силах объяснить такой простой, казалось бы, случай. Это не было физической болезнью, скоротечной или хронической, это вообще не было болезнью, только растущая слабость и упадок сил мучили мою сестру; ее дни омрачала странная усталость, а ночи отравляли кошмары, о которых она не желала говорить.

Уинни виделась мне ребенком, малышкой, и я дружил скорее с Конни, которой тогда было чуть за двадцать. Мы не раз обсуждали происходящее, раздумывая, не будет ли полезнее свозить Уинифред в более длительное путешествие.

– Тебе это тоже не помешает, Кон, – сказал я, – ты не выглядишь здоровой.

Слова бездумно сорвались с моих губ, заставив Конни вздрогнуть.

– Думаешь? – спросила она. – Я, наверное, переволновалась из-за Уин. Хотя да, мне в последнее время правда нездоровится.

Я пристально взглянул на нее и заметил, что перемена разительная. Но лето выдалось тяжелым, и, как сказала сестра, тревога за Уинни действительно забирала много сил.

III

Отцу не понравилась идея поездки. Выслушав нас, он горько усмехнулся и сердито отрезал:

– Что пользы-то? Надежды нет.

«Надежды нет». Никогда не забуду, с каким отчаянием он произнес эти два слова. Точно это было уже вынесенным приговором, точно сам неумолимый Рок заговорил его голосом.

Гарри Торнтон никогда не участвовал в наших совещаниях с сестрой. По какой-то причине Конни, едва ли не год обрученная с ним, не хотела доверять Гарри наших секретов; время шло, ее здоровье не улучшалось, но она ни словом не обмолвилась ему об этом.

Торнтона ни в коем случае нельзя было назвать обычным парнем. Я знал его и как отличного атлета, преуспевшего во всех видах спорта, и как человека, склонного к интеллектуальной деятельности; более того, области его изысканий нередко выходили за границы привычного. За несколько лет до описываемых событий он ошеломил знакомых, став приверженцем Раваны Даса, индуистского брамина из высшей касты, и снискал славу эрудита, сведущего как в западной, так и восточной философии. Торнтон, как мы говаривали с долей насмешки, «предпринял пилигримаж» к восточному другу, а по возвращении стало ясно, что он относится к своему «учителю» – да, он называл его именно так – с предельной серьезностью. Гарри продолжал переписываться с этим человеком и повесил его портрет в кабинете на самое почетное место. Лицо брамина привлекало внимание: точеные черты, будто созданные для бронзового медальона, гордые и кроткие одновременно, наводили на мысли о том, что перед нами ученый аскет. Также казалось, что он излучает силу. Все, кто рассматривал картину индийского художника, выполненную сепией, мгновенно понимали, какое восхищение мог вызывать этот человек у впечатлительных натур.

Семейство Торнтонов было богатым, и Гарри не отказывали в средствах на любую прихоть. Но он жил чрезвычайно простой и беспорочной жизнью, и я не мог желать лучшего супруга для Конни, чьи вкусы, кстати, во многом совпадали с его.

Гарри быстро заметил, как Конни тает на глазах, и, полагаю, связал это с состоянием ее сестры, отчего его беспокойство только возросло. Однажды, когда они вернулись с автомобильной прогулки, он пригласил меня проехать к нему в апартаменты в городе.

По дороге Торнтон молчал, но, очутившись в своем «логове», сразу начал разговор о болезни Уинни, быстро прогрессирующей в последние недели.

– Что ты об этом думаешь? – спросил он.

– Доктора советуют полностью поменять климат, – попытался увильнуть я.

– Чушь! – пробормотал Гарри.

– Говорят, это единственный шанс, но отец уперся – и ни в какую. Он утверждает, что надежды нет – хотя, конечно…

– Девушка умрет, – оборвал меня собеседник. – Ее может спасти только один человек, но он сейчас в Гималаях, и до него нельзя добраться в скорейшем времени.

– Ты имеешь в виду…

– Да, Равану Даса. Он мог бы справиться – или подсказал бы нам, как это сделать.

– Разве он врач?

– Он больше, чем врач. Нам и нужен-то не совсем врач, Берфорд. Я думаю, что с Уинни не происходит ничего критически опасного для жизни. Ничего, о чем могла бы знать медицина как наука. Эти неопределенности вроде «она страдает от упадка сил» всего лишь маскируют невежество.

– Ладно, старина, если у тебя в наличии гипотеза получше, над которой мы могли бы поработать, буду очень благодарен, – с легкой иронией сказал я.

– Пока нет. Я слишком мало знаю, а то, чего боюсь, выглядит для такого закоренелого скептика, как ты, чертовски неправдоподобно. – И вдруг он добавил: – Скажи, а твой отец знаком с неким Колторпом, гипнотизером, исчезнувшим около года назад?

– Да. Что за вопрос? – Я посмотрел на Торнтона с безотчетным страхом.

– Каков характер их отношений?

– Характер? Ну, мне мало что известно. Колторп как-то навредил отцу, и, по-моему, в менее законопослушной стране их вражда имела бы трагический конец.

– Берфорд, твой отец убил человека!

– Парень, да ты совсем рехнулся!

– Ничего подобного. Ох, жаль, нельзя добраться до моего учителя! – Он с восторгом и тоской смотрел на висящий на стене портрет, как будто черпал из него вдохновение.

– Как ты связал Колторпа с нашим делом? – спросил я. – В конце концов, мы даже не знаем, жив он или мертв.

– Судьба твоего отца сплетена с судьбой этого человека, Фрэнк, – мрачно ответил Гарри. – Понятия не имею, каким образом. Могу лишь смутно догадываться, и эти мысли ужасают меня. Я до последних дней не замечал, как сильно ослабела Уинни, ну что за слепой осел!.. Ладно, я могу ошибаться: все это настолько кошмарно, что невозможно поверить!

– Этот драгоценный учитель напичкал тебя жуткими предрассудками, – вспылил я. – Уинни не единственная чахнущая девушка на свете. Не понимаю, с чего бы индуистская философия поможет ей лучше европейской медицины.

Торнтон промолчал. Он пристально вглядывался в портрет брамина и, кажется, не слышал меня. Я не видел причины оставаться, бросил ему «спокойной ночи» и вышел, так и не дождавшись ответа.

На следующий день Уинни поднялась с постели лишь к вечеру, а потом вовсе не смогла встать. Она слабела с поразительной скоростью, а через десять дней обрела вечный покой. Конец ее жизни был очень мирным. За неделю до смерти она даже перестала видеть сны, «слишком кошмарные, чтобы о них поведать». Уинни впадала в долгое забытье, похожее на транс, а потом говорила о смутных, но неописуемо прекрасных ощущениях – как если бы ее душа, заточенная в телесном сосуде, с трудом держалась земли, привязанная к ней тонкой нитью жизни.

Не стану рассказывать о нашем горе и о том, как отец пытался обрести сомнительное утешение в алкоголе; лишь забота и преданность еще живой дочери спасли его – на время, увы – от полного отчаяния.

– Я попытаюсь и сдержусь только ради нее, – сказал он мне, – но Конни тоже обречена, мальчик мой, тоже обречена.

– Что вы такое говорите? – возмутился я.

Его глаза вспыхнули.

– Есть демоны, – забормотал он, – или люди с адскими умениями. Ты можешь раз за разом втыкать в них нож, можешь размазать их мозг пулей по стене – напрасно! Они ночью вернутся к тебе и начнут насмехаться над тобой, украдут у тебя любимых…

Я вспомнил слова Торнтона и спросил:

– Вы как-то связаны с исчезновением того самого Колторпа?

Отец вздрогнул, будто ужаленный, и разразился хриплым хохотом.

– Надо думать, дьявол возьмет свое. На что ты намекаешь? – Он резко поднял голову и посмотрел мне прямо в глаза. – Откуда мне что-то знать о пропаже Колторпа?

– Я подумал, что как-то – через гипноз или нечто схожее – этот человек замешан в…

– Ее смерти? Чепуха, сынок! Ты бредишь!

Больше я от него ничего не добился.

IV

Подспудные рассуждения привели меня к идее о том, что Колторп, даже будучи мертв, гипнотически воздействует на моих сестер и таким образом наносит удар моему отцу через его любимых. Может показаться весьма странным, что я, светский человек с критическим мышлением, раздумывал над оккультной теорией. Но одна из моих дорогих девочек уже скончалась от таинственного заболевания, а теперь та же болезнь грозила второй.

Я напрасно взывал к традиционной науке, посему в своем отчаянии обратился к гипотезам бездоказательного учения о силах, лежащих вне обычного опыта, – учения, ранее всегда мной отрицаемого и высмеиваемого как преступные фантазии шарлатанов и жулья. Тонущий человек хватается за соломинку, ибо принимает ее за средство спасения.

Вскоре у Конни появились все симптомы, характерные для медленного угасания ее сестры: ей тоже снились кошмары, и о них, как бы Конни ни убеждали, она не рассказывала. Все эти сны заставляли ее верить в собственную обреченность.

Однажды она пришла ко мне от отца в диком волнении.

– Ты должен к нему пойти. Он сходит с ума. Он может сделать с собой что-то плохое.

– Что он тебе сказал?

– Его речь похожа на бред, я почти ничего не поняла. Ему кажется, что где-то рядом враг, и этот враг мертвый. Он все время повторяет: «Надобно искать там, где он привык скрываться. Я его там найду, я его уволоку оттуда, стащу вниз… уволоку!» Слова-то какие! Он меня пугает.

Я как мог успокоил Конни, а затем, повинуясь бессознательному порыву, отправился к Торнтону, хотя не надеялся застать его дома. Однако он был там и тепло принял меня.

– Рад, что ты здесь, – сказал он. – Пришло сообщение.

– От кого?

– От моего учителя. Он явился мне вчера ночью… впрочем, тебе не понять. Назовем это сном. Он знает о нашей беде и готов помочь. Он передал мне это, развеяв все сомнения. Он поможет нам! Берфорд, разве это не чудесно?

– Что-то он поздно откликнулся, – мрачно заметил я и рассказал, в каком состоянии сейчас мой отец.

– Надо его утешить и удержать. Переход на иную ступень без особого сопровождения в его ситуации может быть смертельно опасным.

– Гарри, погоди, я не понимаю тебя, – прервал я. – Возьмем твоего друга, Равану Даса. Ты говоришь, он вне досягаемости, в Гималаях. Как он может нам помочь?

– С легкостью, если ему дозволят. Хотя я имею честь называть его своим учителем, он сам является учеником – последователем учителя более высокого ранга. Конечно, тебе такого не понять. Просто знай: вчера он обещал нам помочь и скоро к нам присоединится.

– Насколько скоро? Не вижу способов – разве что на аэростате. Бедняжка Конни отправляется за своей сестрой, сама чувствует это. Только сегодня…

Тут я заметил, как застыло лицо Торнтона, и осекся. Казалось, он слышит или видит нечто недоступное мне. Вдруг его взгляд вспыхнул чистой радостью и покоем, и он откинулся на спинку кресла, словно очнувшись от треволнений.

Я невольно повернулся и увидел, что в комнате незнакомец. Он стоял у двери, будто только что вошел, однако я не помнил, чтобы дверь открывалась. Я с первого взгляда понял, что это индус, брамин Равана Дас: узнал эти тонкие, изящные черты аскета и серьезное, кроткое, возвышенное выражение лица, словно ему ведомо все, чему учит философия, и он отрекся от мирских благ и бед. Было невозможно даже вообразить, что у этого человека есть хоть одна дурная мысль. Уже после я осознал, что одет он был в обычный костюм, такой же, как у нас с Торнтоном, но поначалу в глаза мне это не бросилось.

– Вот я и с вами, – произнес брамин низким, чуть приглушенным, певучим голосом, – и постараюсь вам помочь всем, чем способен. Но время не ждет.

– Дорогой учитель, – с чрезвычайной почтительностью обратился к нему Торнтон, – вы спасли всех нас. Это мой друг, мистер Берфорд.

– Знаю. Так что? Вы беспокоитесь за сестру, мистер Берфорд, и за отца тоже. Верно? – Он говорил практически без акцента, но в его речи присутствовала сложная для описания и чуть режущая слух интонация. Само присутствие этого человека настолько ошеломило меня, что я едва нашел в себе силы ему ответить:

– Вы прибыли сюда прямо из самих Гималаев?

– Да. Но сейчас это не имеет отношения к делу. Итак, вы предполагаете, что смерть вашей младшей сестры и болезнь второй каким-то образом связаны с человеком, известным вам под именем Мартин Колторп. Расскажите в нескольких словах все, что только можете.

Я кратко изложил факты и свои соображения по их поводу. Как будто высеченное скульптором лицо брамина оставалось неподвижным. Выслушав до конца, он немного помолчал, а потом обратился к Торнтону:

– Мы знаем этого человека. Много лет назад он ступил на темную тропу и развил в себе определенные силы. Их неумеренное использование позволило его низшей личности наконец вырваться из-под власти верховной, а когда пришло время, он просто исчез с лица земли. Безусловно, его, как вы выражаетесь, убили. Понимаете, он был настолько порочен, что счел это необходимым.

Торнтон выпрямился и смертельно побледнел.

– И-именно, – заикаясь, проговорил он. – Мне… мне стоило самому догадаться, н-но… но в это просто невозможно поверить.

– Ты всегда был из породы скептиков, – сказал Равана Дас и улыбнулся. – К счастью, это существо – последнее из подобных. Мы должны уничтожить его.

– Уничтожить? – повторил я. – Но вы сказали, что его уже убили!

– Это вы так выражаетесь – «убили». Почти так оно и есть. Но слова обманчивы. Наша задача – лишить его сил дальше творить зло, и я думаю, это возможно.

Я молчал, размышляя над этим загадочным высказыванием. А когда вновь поднял глаза, индус исчез. Я посмотрел на Торнтона, а он схватил меня за руку.

– Приходи вечером, Фрэнк. Обещаю, на этом кошмар закончится.

Я понял, что пора уходить, и вышел, погруженный в путаницу мыслей, но в моей душе затеплилась надежда.

Вернувшись домой, я застал всех в чрезвычайном возбуждении. Мне скоро стала ясна его причина. Отец застрелился. Конни ушла в свою комнату, не в силах справиться с ужасом. Мне передали записку.

«Мой дорогой Фрэнк! Больше я не могу выносить это. Я убил тело того человека и теперь должен отыскать его черную душу. Если верить убеждениям этого негодяя, то мне суждено встретиться с ним в сфере заблудших и неупокоенных, где и возобновится наша война длиною в жизнь. Таково мое предназначение. Мы с ним связаны воедино лютой враждой. Он нанес удар через моих любимых, но конец еще не настал. Прощай!»

Письмо сумасшедшего? Я бы, скорее всего, так и подумал, не случись та встреча с индуистским мистиком. Мой взбудораженный разум теперь мог принять любое объяснение. Сейчас мне виделось, как в странном мире «вне пространства и времени» два несчастных, замаранных преступлениями и привязанных к земле призрака цепляются один за другого, вовлеченные в ужасный конфликт за вечное верховенство.

V

Спешно покончив с определяемыми законом формальностями, я попытался настроить ум на предстоящую ночную встречу. Через несколько часов Конни достаточно пришла в себя и успокоилась для разговора – хотя, когда я увидел ее, она оставалась без сил.

– Все, что с нами произошло, так жестоко, Фрэнк, – с кротким смирением сказала она. – Боюсь, вскоре ты останешься один…

– Нет же, Конни! Пусть это кажется невыразимо странным, но я чувствую: хотя наше положение видится в мрачных тонах, помощь уже спешит. Милая моя, не надо отчаиваться!

Она удивленно посмотрела на меня. Моя светская беспечность в вопросах веры часто ранила набожную натуру Конни – и, возможно, для нее эти слова означали возрождающуюся во мне веру в высшее милосердие.

– Я чувствую, что вскоре присоединюсь к Уинни, но мне не хочется покидать тебя, Фрэнк.

– Гарри не собирается тебя терять, сестренка, – произнес я с несколько вымученной веселостью, и тень улыбки коснулась ее бледных губ.

С наступлением темноты я поторопился к Торнтону. Он ждал меня.

– Берфорд, этой ночью нам предстоит поработать. Моему учителю удалось выследить существо…

– Экий индийский Шерлок Холмс, – пробормотал я.

– Ничего подобного. Они пользуются разными методами – вероятно, разными, мы же не знаем всей правды. Учитель только меняет фокус сознания и читает то, что мы называем акашическими записями[24]: это картины, запечатленные в эфемерном мире, и по ним можно счесть все свершившиеся здесь события. Но что случилось? Какие-то новости? – Он все же заметил, что во мне произошла перемена. Я поведал о несчастье в моем доме. Торнтон был огорошен бедой, однако не удивился. Он внимательно прочитал предсмертную записку отца.

– Большое горе, старина! Но не стоит волноваться из-за записки. Вибрации, исходящие от последних мыслей твоего отца, конечно, ненадолго приведут его в весьма неприятные состояния сознания, но ему не суждено вновь встретиться с Колторпом, ибо сей джентльмен сегодня отправится в иное место. Не сомневайся, твой отец получит помощь.

– Кажется, тебе все об этом известно, – устало сказал я. – Но где твой так называемый учитель?

– Он здесь, – со всей серьезностью заявил молодой человек.

Я обернулся. Сзади меня на стуле сидел индус. И теперь я не сомневался, что в дверь он не входил, а стул еще секунду назад оставался пуст.

– Нам пора, – изрек Равана Дас, не обращая внимания на мое изумление. – Мое время дорого.

– Вперед! – скомандовал Торнтон.

Мы вышли на улицу и сели на трамвай, едущий в Саут-Ярру, совершенно как простые смертные. Индус молчал до Домэйн-роуд, а затем сказал мне:

– Что бы ни случилось, друг Берфорд, не позволяйте себе терять голову. У вас имеется дом на Кэролайн-стрит, не так ли?

– Да. Но он пустует.

– Безусловно, обычных обитателей там нет. Но кое-кто там обосновался. Боюсь, нам надо будет разрушить дом.

– Как пожелаете, хотя это и весьма неплохая недвижимость.

– Недвижимость, собственность, богатство – это все сплошная иллюзия! – буркнул Дас и что-то сказал Торнтону, чего я не расслышал.

Мы вышли на Парк-стрит рядом с воротами Ботанического сада, а уже оттуда попали на улицу, где стоял дом. Мы вместе переступили его порог. Торнтон достал электрический фонарик. Мы миновали коридор и добрались до кладовки, затем спустились по лестнице в подвал. Нас вел индус. Внизу, кроме дров, ничего не было.

– Что бы ты здесь ни увидел, молчи: говорить будет он! – прошептал Торнтон.

Брамин скрестил руки на груди и встал, пристально вглядываясь в стену напротив входа. Несколько минут стояла тишина. Вдруг на пол упал кирпич, свалившись откуда-то из-под потолка. За ним быстро последовали другие, один за одним, пока не явился проем, ведущий в маленькое помещение. Из него сразу едко пахнуло цементной пылью, застойным воздухом. Брамин, начавший внушать мне величайшее благоговение вместо страха, знаком пригласил нас войти.

Торнтон освещал путь фонариком, я последовал за ним. Комнатка оказалась пуста, и единственным объектом в ней оказался труп; сразу стало ясно без всяких поднявшихся из могилы призраков, что перед нами – бренные останки Мартина Колторпа. Он лежал на земляном полу, устремив остекленевший взгляд в низкий цементный свод.

Это было тело мужчины в расцвете сил – полного, солидного, – и лишь неподвижные глаза и дыра от пули посреди лба говорили, что он не спит. Следы разложения отсутствовали – словно его убили совсем недавно; на щеках даже сохранился румянец! Я вспомнил о другом теле, лежащем в моем почти опустевшем доме, и тут меня начал наполнять глухой, неукротимый гнев.

Потом меня охватили изумление и страх. Почему же тело столь долго не разлагается? Неужто Колторп встретился со своим убийцей лишь недавно? Или условия в замурованном подвале таковы, что…

– Он лежит здесь уже год или больше, – ответил на мои немые вопросы Равана Дас. – Но приступим к работе, – добавил он и взял у Торнтона фонарик.

Торнтон поманил меня и сунул руки под плечи трупа, я схватился за лодыжки, и мы попытались поднять тело. Гарри славился как спортсмен, да и я был не из слабаков, но нам так и не удалось сдвинуть его с места.

– Бесполезно, – тяжело дыша, произнес Торнтон, и мы в недоумении отступились.

– Воспользуйтесь клинком! – велел индус.

Торнтон извлек из-под пальто тяжелый гуркский кукри[25] и приблизился к трупу так, словно эта безжизненная глина была живой плотью. Меня вновь объял гнев, и я стиснул зубы.

Торнтон согнул ноги в коленях и нацелил сильный удар в шею мертвеца. К моему неописуемому ужасу, лезвие остановилось в нескольких дюймах от горла и вылетело из руки. Гарри ошеломленно попятился.

Индус обратился ко мне.

– Возьмите оружие, – спокойно произнес он. – В конце концов, мстить за отца более пристало сыну. – Он отдал фонарик Гарри и встал в ногах Колторпа. В его бронзовых чертах я вдруг перестал видеть живого человека. Передо мной было воплощение Воли!

Наполняясь силой извне, я схватил кукри и прицелился. Но удара не получилось: как и прежде, рука остановилась, будто клинок вошел в бревно.

– Еще раз! – вскричал индус, поднял руки и простер их над трупом.

Это походило на приказ солдату на поле боя. Я ударил, и тяжелый клинок больше не встретил сопротивления. Покатилась голова, а из шеи хлынул поток насыщенной красной крови, затопляя все вокруг.

– Готово! – послышался голос Раваны Даса. – Вы знаете, что делать далее. Прощайте!

Он исчез.

Работа по переноске трупа в комнату наверху – сейчас его было легко поднять – была завершена в тишине. Через четверть часа мы стояли в быстро растущей толпе зевак, глядя на языки пламени, рвущиеся изо всех окон и дверей деревянного дома. Крыша рухнула; мы убедились, что ни одна часть здания не уцелела, и ушли.

Было не так уж и поздно, хотя мне показалось, что с момента моего ухода от сестры прошла вечность. Мы вернулись к Гарри, ибо разум мой требовал объяснения всему, что случилось. Я пребывал в лихорадочном возбуждении, но Торнтон, видимо, успел научиться у брамина контролировать себя. Мы удобно расположились в кабинете перед отливающим бледной бронзой портретом индуистского оккультиста, приветливо смотрящего на нас, и мой друг пустился в объяснения, надо признаться, лишь более изумившие меня.

– Колторп – человек, полностью отдавший себя злу.

– Эта часть лично у меня не вызывает и тени сомнения, – вставил я.

– Но ты только представь, что означает абсолютное отречение от добра в любой форме и любом виде. Как правило, зло относительно, не абсолютно. Мы нечасто сталкиваемся с дьяволом во плоти. Роковое торжество, жуткий триумф Сатаны редко открывается нам. Будь Колторп одарен настолько же сильным, как его порочность, интеллектом, он с легкостью стал бы национальной – да что там, мировой! – катастрофой.

– Но его интеллект ведь не был низким.

– Ниже, чем требуется для величайшего беззакония. Мы так и не узнаем всего, что он сотворил, ибо он использовал силы, позволяющие смеяться над человеческим правосудием в том смысле, в каком его понимает твой друг детектив Мейнспри.

– Я не ослышался? Ты сказал, что развитие этих мистических сил зависит от чистоты помыслов и дел?

– Полное развитие – да. Ты своими глазами видел, с какой легкостью мой учитель, сам являющийся учеником, волевым усилием преодолел невидимое сопротивление, с помощью которого Колторп попытался уберечь свою драгоценную шею от моего клинка. Высшее проявление оккультных сил связано с великим благородством характера и чистотой цели. Порой эти силы в ограниченной форме используются натурами угодническими и подлыми; тогда, как в случае Колторпа, мы наблюдаем сочетание неприкрытого злого умысла и склонности ко всевозможным порокам. Таковыми были «черные маги» Средневековья; таков был Колторп. Подобные создания, наделенные ограниченной мощью, не подчиняются закономерностям, объясняемым с точки зрения общепринятой физической науки, и обладают потенциалом для активного использования зла, превосходящим, как ты увидишь, самые смелые догадки.

– Вот эти силы, чем бы они ни были… как негодяй Колторп мог унести их с собой в другой мир?

– Сила взаправду ведет в «другой мир» и может с большей легкостью применяться в нем. Сейчас объясню. Этот человек буквально отринул бессмертную часть своей личности, ибо стал воплощением зла, а зло – оно неживое. Он приговорил себя к медленному распаду, постепенному сознательному тлению и смерти животного начала, добровольно отделенного от бессмертной сущности.

– Ты так называешь душу? А что произойдет после?

– Душа останется, как бы сказать, покоиться на своем уровне, пока не придет время для следующего земного воплощения.

– Ясно, продолжай.

– Итак, Колторпа убили. Обладая оккультными знаниями, он понимал, что бездушное существо, лишенное телесного сосуда, обречено на исчезновение. Обычный человек после смерти тела какое-то время, пока из его мыслей полностью не уйдут земные привязанности, пребывает в состоянии, известном индуистам как Преталока[26]. Научно доказано, что она же стоит за догмой о чистилище. Будучи еще живым, Колторп, впадая в транс, посещал нижние уровни Преталоки и был волен на них перемещаться. Его сознание вибрировало в унисон с духовной материей тех уровней, в результате чего он мог там действовать.

– И все это, насколько я понимаю, – при условии, что у него будет живое тело для возвращения назад?

– Точно так. Душа как опора у Колторпа отсутствовала, вот он и держался за тело, как за своего рода якорь. Потеряв физическую оболочку окончательно, он, в согласии с главным и непреложным законом жизни, попал бы в состояние ниже Преталоки – и был бы обречен страдать от ужасов распада до полного изничтожения своей человеческой личности.

– Но зачем нужен труп после смертельного выстрела?

– Пуля просто перенесла его сознание в Преталоку. Использовав оккультные навыки, он мог сколь угодно долго сохранять свою плоть от разложения. Твой отец замуровал останки в подвале, тем самым сыграв на руку Колторпу. Если бы он догадался уничтожить труп, как сделали мы, устроив пожар в доме, магическая связь была бы оборвана, то есть она существовала, пока существовал труп. Если бы его уничтожили сразу, наш герой сразу же отправился бы восвояси.

– Это куда?

– Не могу обсуждать подобное, – содрогнувшись, ответил Торнтон. – Только еще раз подчеркну: чтобы оставаться в состоянии Преталоки, ибо это не место, Колторп вынужден был сохранять свое покойное тело в подобии каталептического транса. А делать это он мог, лишь забирая жизненную энергию у других людей и передавая ее трупу.

Меня затрясло от одного воспоминания о льющихся в подвале потоках свежей крови.

– То есть это создание – не кто иной, как вампир? – прошептал я.

– Сущий вампир – одновременно мстящий врагу и поддерживающий существование в самом себе. Вспомни, как умерла его жена: она стала его первой жертвой, и ее участь была еще более ужасна, так как несчастная понимала, что с ней происходит. Колторп был «черным магом», обладающим низшими умениями, иначе мой учитель сразу бы понял, о ком речь, и помощь пришла бы гораздо быстрее.

– Сил оказалось вполне достаточно для его целей, – горько заметил я.

– Да. Но обладай Колторп более глубокими знаниями, он бы дематериализовал тело и перенес его в недоступное место; и опять же, будь Колторп сильнее, он бы и труп свой сохранял живым, высасывая прямо из воздуха нужную энергию, вполне достаточную для питания человеческой оболочки. Но его судьба была предрешена, он сам стал орудием собственного уничтожения.

– Все это, дружище, конечно, хорошо, однако Уинни с моим несчастным батюшкой не вернет.

– Там, где они сейчас, им гораздо лучше, чем нам, Фрэнк. Религия с оккультизмом как в этом, так и во многом другом сходится. Скорбь о тех, кто уже не с нами, делает только хуже, привлекая мысли умерших к земле, пока души остаются в царстве иллюзий, которое я называю Преталокой, и это задерживает их путь на небеса. Посему не стоит грустить. Или, как сказал поэт: «Меж ангелов пою, спеша, пэан далеких дней»[27].

– А теперь это существо наконец сгинуло? Конни больше не угрожает опасность?

– Сам увидишь! – В голосе Торнтона слышались уверенность и радость. – Василиск повержен. Силы зла ушли туда, откуда явились. Тварь сгубил ее собственный яд. Давай обо всем забудем.

– Но как твой учитель смог попасть сюда, если еще вчера был в Гималаях?

– То, что мы видели, не было его физической оболочкой. Тело – это лишь тюрьма для душ простых смертных. Мы просто видим то, что творится под ее окнами. Но у оккультиста в руках ключ от своей тюрьмы, и он может покидать ее, когда только пожелает. И тело для него становится уже не тюрьмой, а пристанищем. Иными словами, оккультист способен сделать проекцию своего эго, истинного «я», своей души – называй как угодно – и переместить в любую иную точку со скоростью мысли.

– Мне показалось, что вид у брамина был ощутимо телесный.

– Без сомнения. Мысль более продуктивна, чем мы воображаем. Наука утверждает, что все материалы, формирующие наши физические тела, имеются в воздухе, коим мы дышим. Умелый оккультист способен силой одной лишь воли создать временный носитель и действовать с его помощью; а если ему нужно, то он выстраивает иллюзии – и люди верят всему, что видят.

Мы проговорили до утра; спать совершенно не хотелось. Торнтон подробно рассказал о своем необычном учении, и я впервые услышал о вещах столь невероятных. Признаться, было бы глупостью отрицать в его воззрениях наличие логики.

Рано утром, чуя потребность в глотке свежего воздуха и в движении, мы двинулись ко мне домой пешком, не переставая обсуждать сложнейшие вопросы человеческих жизни и предназначения. Добравшись до дома, мы узнали от служанки, что Конни уже пробудилась и завтракает в столовой, за кухней. Слегка удивившись и позабыв про свои растрепанность и неумытость, мы прошли туда. Конни сидела за столом перед щедрой трапезой.

Она поспешила подняться навстречу нам, на щеках заиграл яркий румянец.

– Прошу меня извинить, но так есть захотелось… – произнесла она.

Меня унес поток жутких воспоминаний. Рухнув в кресло, я разразился истерическими слезами. Гарри, всегда сохранявший спокойствие, вдруг тоже сдался во власть эмоций, и мы с ним представляли собой забавное и трагическое зрелище. Двое сильных молодых мужчин рыдали как дети, а хрупкая девушка, частью их стараний спасенная из когтей чудовища, суетилась вокруг них, пытаясь утешить.

Мы не сразу смогли присоединиться к Конни за завтраком, но, когда наконец сели за стол, я почувствовал, что это начало нового периода здоровья и счастья для моей дорогой сестры и ее любящего жениха. Впереди – мир и спокойствие, на что совсем недавно я даже и не смел рассчитывать.

Перевод с английского Евгении Янко