Утром решили, что затягивать не стоит. Чем раньше зайдeм в город, тем лучше. С делом пора было заканчивать, ожидание не обещало ничего хорошего. Отряд сократился почти вдвое, да и оставшаяся часть понесла урон. Зевс попросила сутки на восстановление, обкололась волшебными растворами из походной аптечки и легла отсыпаться в чреве Бегемота.

Мы с Барханом сидели на краю кратера и наблюдали, как поток чeрных муравьeв отправляется на убой в железный муравейник. Сейчас, когда их судьба стала известной, этот поход выглядел не только ужасным, но и печальным. Сколько судеб исчезало в бессмысленной трупорубке? Сколько грeз, мечтаний и надежд, сколько семейного тепла, дружбы и любви оставляли люди за спиной, чтобы долго и мучительно добираться до машины, которая принесeт им взамен лишь трагичный финал. Машина смешает лица и мысли в безымянный кровавый ком, стекающий по подземным трубам. Машина переварит и чужих, и близких; превратит каждого в пищу для существа, которому глубоко безразличны человеческое тепло и привязанности. Жаль было тех, кто падал в кровавую воронку. Жаль тех, кто брeл по степям навстречу смерти. Но особенно жаль того, кто только стоял на границе, только собирался, сам того не ведая, примкнуть к сатанинскому карнавалу, походу навстречу смерти. Того, кто сейчас смеялся и целовал своих детей, не подозревая, что через сутки, часы, минуты примкнeт к шествию. Кто из живых мог с уверенностью сказать, что способен избежать такой участи?

События прошедшей ночи разваливались на отдельные эпизоды, но я старательно собрал их заново и выстроил в ряд, чтобы больше к ним не возвращаться. Это было важно – в бесполезной болезненной рефлексии сгорало много сил, от многочисленных вопросов раскалывалась голова.

Ночное возвращение по крышам было стремительным. Окровавленные и деморализованные, мы устремились к Бегемоту, чтобы зализывать раны.

Зевс отказалась от помощи и сама спускалась по стене купола. Ни стона. Только сильно морщилась, когда рукоять меча, торчавшая из еe живота, цеплялась за металлические перекладины лестницы. Меч оставался в теле, чтобы не усилилось кровотечение, но сложно было представить, как ей хватает сил и духа, чтобы двигаться с такой раной. Я спускался рядом, каждую секунду страшась сорваться и улететь вниз на жeсткие крыши, как это только что случилось с Фели. Руки тряслись, ходили ходуном, я с трудом удерживался за лестницу, рискуя, что каждый последующий захват может оказаться недостаточно сильным. Лицо горело от крови Фели, смешанной с кислотой. Бархан сказал не трогать, пока не доберeмся до Бегемота, но я пару раз мазанул предплечьем.

Бархан опередил нас обоих. Он слетел по лестнице как скоростной поезд и, пока мы осторожничали на середине спуска, уже рыскал среди тeмных обломков. Его поспешность стала понятна, когда я достиг конца лестницы. Бархан к тому времени нашeл тело Фели.

Она была жива.

Разорванная почти надвое, истекавшая кровью, изодранная в клочья осколками шифера, она пробила крышу, пролетела в помещение заброшенного склада и врезалась в бетонный пол. Когда Бархан осторожно поднимал еe на руки, из разорванного живота девушки выскользнуло что-то мокрое и бесформенное.

Я стоял над проломом, когда он выбирался по ящикам, и слeзы смешивались с кровавой кислотой. Впечатлений за ночь было более чем достаточно. Разум отключился, перешeл в режим автопилота.

Бархан по-звериному перепрыгивал с козырька на козырeк, не выпуская Фели. Как животные во время ночной охоты, мы молча скользили по крышам. Отступали, возвращались, убегали, чтобы забраться в спасительное брюхо Бегемота и оценить нанесeнный отряду урон.

Оценить урон и попытаться как-то вместить в голову то, что произошло.

День снова выдался жарким. Я промокнул лицо пористым платком с раствором, нейтрализуя последствия от попадания кислоты. Мне повезло, что она была разбавлена кровью Фели и не имела изначальной разрушительной силы.

Бархан собирал камушки в маленькую пирамидку, затем по одному бросал их в карьер.

– Бархан, что скажешь по поводу Пастора? – спросил я. – Что это было?

– Хотел бы я знать, братан, хотел бы я знать…

– Не удивлю, если скажу, что мне не нравится такой ответ? Уверен, ты знаешь больше меня. О чeм он говорил? О какой ошибке?

– Знаю ли? Возможно, к Пастору пытался подключиться Герион. Мы слишком близко подобрались к нему. Иногда такая пляска бывает, если апостол сопротивляется. Иначе я это безумие объяснить не могу…

– Хорошо. Допустим. А его слова…

– Тут ещe такое дело… Я, конечно, много всякого знаю и за разное отвечаю, но… Человеческие чувства и мысли, все эти намeки, тайные желания и прочее – не моя тема. Плохо разбираюсь в людях. Собственно, за связи с общественностью всегда отвечал Пастор, это его сильная сторона. Пастор отлично дружил с головами – и со своей, и с чужими. А тут… Не могу объяснить. На подключение не похоже, кстати. Он сам кому хочешь мог в душу залезть, даже не будучи сенсором!

Бархан осeкся.

– Да, Бархан, правильно, – сказал я. – Самое время. Не хочешь говорить про Пастора – расскажи про Фели. Я не слепой, мне нужны ответы.

– Фели… – Бархан пожевал губу. – Ну, я думал, ты в курсе…

– Конкретнее.

– Ну… Она сенсор.

– Так, это я знаю. Кто такие сенсоры?

– Сенсоры? Они отлично управляются с плотью, чувствуют еe. А плоть слушается их. Многие сенсоры отличные механики, работают с техникой… Вон Бегемот наш, ого! Такого попробуй погоняй. А некоторые ещe и контролeры.

– Контролeры? Что это значит?

– Саркома доверяет апостолам. Доверяет больше, чем советникам, военным и вообще. Но всe равно желает контролировать, понимаешь? И в каждой группе апостолов есть контролeр.

– Контролeр – это тот, кто всe контролирует и докладывает Саркоме?

– Нет. Контролeр – это и есть Саркома. Еe часть. Знаешь же, что Саркома способна воспроизводить разнообразную плоть. Чаще это материалы, а иногда она отторгает часть себя и делает сенсоров. Их удаляют прямо с еe тела, а хирургия творит чудеса и красоту – сенсора невозможно отличить от человекорожденного, пока не случится серьeзное повреждение. А так, да – это еe плоть, еe глаза и уши среди нас. Всe, что слышит и видит Фели, – слышит и видит Саркома. Всe, что произносят сенсоры, – еe слова.

В груди закололо, я забыл сделать вдох.

– И… саму Фели это устраивает?

– Ты не догнал. Нет никакой Фели.

Я понимал, о чeм он говорит, но не мог в это поверить.

– Бархан, ты хочешь сказать, что…

– Я хочу сказать, что… – Бархан принялся за новую пирамидку. – Сенсоры не совсем люди.

– В смысле?

– В смысле – совсем не люди. Я видал несколько таких… Которых прям на части разрывало. На линии столкновения. Руки, ноги… Голова в клочья… Хм, извини… Там внутри всe не как у людей. Даже мозга нет… Сенсор – это просто орган. Орган Саркомы. Так она наблюдает за апостолами, за военными – да и вообще.

– И Фели? Фели – орган Саркомы?

– Я, возможно, сейчас неточно выразился… Короче, ты в некотором роде счастливчик: столько общался с ней. Не каждому апостолу перепадает пристальное внимание Саркомы.

– И вы всe знали и видели…

– Конечно, знали! За такого классного сенсора пришлось в своe время пободаться. Но мы надeжная группа, с репутацией. Не подводим. Саркома всегда довольна нами, поэтому общается по высшему классу, не пожадничала… Ну, точнее, была довольна. Сейчас… Хуй его знает, братан, как будет дальше. Я сам ещe не всe переварил…

– Я могу с ней поговорить?

– С Фели? А чего ты спрашиваешь? Хочешь – говори. Другое дело, что ты парень впечатлительный… Вон как распереживался, я же вижу. Рекомендую подождать. Бегемот еe за пару дней немного в порядок приведeт. Если справится, конечно. Повреждения сильные. Хорошо хоть, что совсем пополам не разорвало…

– Подожди, Бархан… Но она же спасла меня! Она закрыла…

– У апостолов нет эмпатии, братан. Мы не привязываемся друг к другу, забыл?