Из-за моих травм отряду пришлось задержаться.

Бархан притащил из соседних комнат новую кровать. Раздолбанную в щепки мебель выкинули в окно.

Чаще всех приходила Фели. Меняла повязки, отпаивала тошнотворным раствором. Лопнувшую кожу склеила какой-то вонючей дрянью, на рваные раны наложила по несколько швов. Мы почти не общались. Было неудобно смотреть ей в глаза, но и в словах девушки, и в поступках ни разу не мелькнуло порицание. Фели была скорее задумчивой, чем опечаленной.

Еe заботливые руки творили чудеса, и к концу второго дня я смог присесть. К концу третьего – пройтись по комнате. Силы быстро восстанавливались, но выглядел я так, будто выскочил на рельсы перед скоростным поездом.

Я очень переживал, что своим некондиционным состоянием фатально замедлил продвижение апостолов к цели, но Фели уверила, что людской поток не ослабевает, так что в запасе точно есть несколько дней, если не больше.

Пару раз заходила Зевс. Гладила прохладной ладонью по раскалывавшейся от боли голове, и жар отступал. Она не сказала ни слова, но я был благодарен за заботу этих дней. Чувствовал, что она хотела и могла уделить больше внимания, но Фели вполне справлялась, и эти визиты были скорее желанием как-то объяснить то, что произошло ночью. У меня так и не уложилось в голове это мучительное истязание, а у Зевс не нашлось комментариев, только эти короткие визиты.

Как и всегда, она выглядела великолепно – я не причинил заметного урона еe прекрасному телу, как бы мне ни хотелось этого во время нашего боя. Были, конечно, опасения, что она снова может заглянуть ко мне после захода солнца, но пока мы наслаждались только ночными воплями Бархана, и меня это вполне устраивало.

Пастора я в эти дни не видел.

Когда Фели снимала швы с моей верхней губы, я взял еe за руку.

– Фели…

– Не дeргайся, осталось немного.

– Я просто хотел сказать…

– Помолчи, ты мешаешь… Всe! – Она поднялась. – Какие жалобы, пациент?

– То, что произошло…

– Не имеет значения, – перебила она.

– Нет, подожди. Я серьeзно.

– Я тоже. Не бери в голову.

– Это было… странно, да. – Все заранее подобранные слова вылетели из головы.

Она собрала в лоток тампоны и салфетки.

– Фели, я хочу сказать, что очень ценю нашу дружбу.

Она промолчала.

– Скажу больше… – Я набрал воздуха в лeгкие. – Думаю, это уже не совсем дружба…

Какая-то тень пробежала по еe лицу. Или показалось?

– Ты очень много для меня значишь… – Ничего глупее в своей жизни не произносил. Не знаю, что было со мной до полeтов в космических тюрьмах и до маньячных вылазок по чужим квартирам, но уверен, что подобного я никогда не говорил. Глупее фразы человек просто не способен придумать.

Фели молчала.

– Ты очень важна для меня… И я ценю, что стал важным для тебя. Надеюсь, что стал. Невероятно, но во всeм этом бардаке… Мне кажется, что я влюбляюсь в тебя.

Фели развернулась и вышла из комнаты.

Лестница тихо скрипела под каждым еe шагом. Не улыбнулась, не сказала ни слова. Ни малейшего намeка, который помог бы прочитать еe реакцию, почувствовать радость, надежду или пустоту. Просто ушла.

На пятый день мы двинулись дальше.

Дорога превратилась в тошнотворный морок. Поток вышел на поверхность. Никаких больше подземелий и ныряющих под бетон автострад. Люди вышли под южное палящее солнце, слились в единое зловонное покрывало, накрывшее обезвоженную землю.

Мы двигались по сносной, неплохо сохранившейся дороге. Если верить картам и планам, которые обнаружила Фели на одном из опустевших блокпостов, непонятно от кого и кем размещeнных на нашем пути, дорога упиралась в Форамен. Но и без карт было видно, куда устремляются истощeнные, истерзанные скорбным походом подключeнные. Это были уже не ручейки, не отдельные группы или целые направления – подневольные странники слились в безразмерный табун, оползень; в плотную массу, двигавшуюся сквозь миазмы собственного разложения.

Они давно растеряли детей и слабых. Старики и младенцы остались где-то позади – объеденные или разлагающиеся в испарениях канализационных труб. Умершие от голода, обезвоживания и истощения, затоптанные и лишившиеся мягкой плоти, щeк и внутренностей, они остались позади, чтоб послужить пищей для мух и червей.

Мы двигались по дороге, которая больше походила на реку, – на волнах покачивались грязные плечи и лохматые головы, а над ними парила вуаль из блестевших в жeлтых лучах солнца насекомых.

Нет смысла искать разнообразие или пристально рассматривать какие-либо события в последних днях перед прибытием в Форамен. Мы часами молчали, Бегемот урчал, время остановилось. Вероятно, именно так ощущают себя и космические узники, пребывающие в анабиозе. Тяжeлый сон с бесконечным сновидением, поставленным на паузу бездушным тюремщиком-садистом.