Каждый день был похож на предыдущий – грядущее завтра скрупулeзно копировало опостылевшее сегодня.

Подключeнные шли в одном направлении, с одной скоростью, не сворачивая, – как очарованные крысы под дурную дудку. И никто из них не бросался на нас, никто не жаждал вцепиться в глотку и остановить.

Добираясь до очередного населeнного пункта, мы находили похожую картину: город, опустевший на поверхности, а под ним – поток невменяемых человекоподобных существ, покидавших подземными путями родные дома. Сливаясь с прибывающей толпой, жители двигались дальше, чтобы соединиться с потоками из других городов – тех, которые ждали нас впереди. Полагаю, что узость тоннелей и коммуникаций заметно снижала общую скорость движения, не позволяла выйти из города всем и сразу, но невидимый кукловод этого печального похода предпочитал оставлять сокрытым покорeнное стадо.

Мы следовали вместе, как странник и его тень. Они – под землeй, мы – на поверхности. Прибыв в город, отряд констатировал столпотворение в канализации, тоннелях, руслах загнанных в трубы рек и определял направление исхода. Нам не было нужды прятаться, и Бегемот ровно покачивался на пустынных автострадах среди изъеденных войной пейзажей. Было что-то зловещее в том, что под нами всегда находились тысячи несчастных; плотно сжатые телами друг друга, они были обречены на монотонный путь в никуда.

Скорость Бегемота была, конечно же, выше, и мы с каждым днeм опережали движение потока, что позволяло замечать перемены в нeм. Людей становилось всe больше, а вот человеческий облик сохранялся всe меньше. Истощeнные дорогой и бессонными ночами, они не останавливались, чтобы как-то пополнить силы. Изредка мы наблюдали отвратительные сцены массового водопоя в канализации и случаи поедания разлагавшихся от жары трупов, в изобилии украсивших эту скорбную дорогу.

Зрелище становилось всe печальнее, и я практически перестал выбираться из Бегемота, чтобы осмотреть город, если на то не было конкретных указаний от командира. Всe меньше времени проводил я в кабине с Фели, предпочитая круглые сутки отсыпаться вместе со всеми в брюхе Бегемота. Возможно, виной тому были мои размышления о собственной судьбе, с каждым днeм всe более мрачные.

Было о чeм переживать.

Правда о космическом заключeнном не вызвала во мне никакого отклика. Это был словно ещe один рассказ не про меня. Заключeнный, преступник… Я не помнил ни суда, ни следствия, ни самих преступлений. Какие были мотивы, планы? Как прозвучал приговор? Да, видения яркие и конкретные, с таким аргументом сложно спорить, но где-то в глубине меня не покидала глупая надежда, что кровавые призраки всe равно окажутся лишь страшным видением, мороком. Где те крючки в прошлом, за которые можно зацепиться и вытащить наружу всю историю, пусть даже это окажется история психопата и убийцы? Преступное прошлое не стало мне ближе, чем предыдущая версия о космическом путешествии. Никаких новых эмоций, только глубокая печаль от осознания, что я – мерзавец и убийца. С этим неприятным фактом можно было поспорить, если бы не наш кровавый путь от погружeнного в пески музея до сегодняшнего дня. Возможность убивать нашла отклик, и это удручало.

С другой стороны, всепожирающая тоска и головоломное отсутствие ответов уводили взор от унылой дороги, усеянной истощeнными живыми мертвецами, вместе с которыми и мы несли бремя проклятой дороги в неизвестность. Круг замыкался. И снаружи, и внутри меня царили тлен и сомнения.

Единственной твeрдой опорой в череде дней был актуальный план, простой и понятный: добраться до города Форамен, победить Гериона. В процессе предполагалось узнать, зачем он гонит к себе людей и какова его новая стратегия, но это были второстепенные вопросы. Возникнут сложности? Импровизируем. Ничего гениального, но я для себя определил финал Гериона как условную точку, физический ориентир, к моменту прохождения которого я должен окончательно разобраться и с пустотой прошлого, и с пустотой будущего. И главное – с двойственностью настоящего.

Жeлтое небо делало жeлтым и воздух, и наши тела, словно покрытые сухим пергаментом. От царившей духоты пот не выступал, но медленно закипал внутри, заставляя тела изнывать без возможности избавиться от цепких кусачих многоножек, шнырявших под кожей.

Иногда мы натыкались на города, не соединeнные подземными коммуникациями. Не имея возможности перемещаться скрытно, люди двигались по дорогам, превращаясь в зловонную анаконду, растянувшуюся до горизонта в облаке жирных мух.

Если транспортная сеть позволяла, мы перемещались под землeй, отдыхая от жeлтого солнца.

Бегемот исправно поглощал ленту дороги, вжав гусеницы под брюхо и не жалея колeс. Разговоры между нами практически свелись к нулю.

Восторги Фели, которыми она столь щедро осыпала меня после битвы в городе, постепенно угасали. Она была, безусловно, дитя своего времени. Кровавая схватка и груды конечностей, оставленные нами в здании банка и на лестнице, вызвали такую неподдельную радость, что у меня не хватило сил разочаровать еe и признаться в моeм фактическом отношении к этому страшному эпизоду. Я слушал слова поддержки, которыми она, очевидно, хотела меня воодушевить и приободрить, но мне казалось, что девушка не столько счастлива за моe успешное вхождение в мир плоти, сколько с восторгом толкает меня на подобные операции в дальнейшем. Я вежливо отделывался общими ответами, страшась признать, что, даже зная о своeм прошлом, последнее, чем мне хотелось бы сейчас заниматься, – это потрошить десятки безоружных психов, путаясь ногами во внутренностях и вытаскивая из собственной кожи чьи-то вырванные с корнем зубы.

Жар Фели поугас. Она всe так же улыбалась моим редким шуткам, нежно касалась рукой, когда никого не было рядом, но впервые между нами нарисовалась прохладная тонкая стеночка, причиной которой, понятно, был я сам. Девушка искренне недоумевала, но мне нечего было ответить на еe догадки и подозрения. Хотелось плыть по течению. И мы плыли – по течению из призраков, направлявшихся в утробу смерти.