Что ж… Самое время задать вопрос, который давно назрел и жeг мой язык.

– Бархан.

– Чего?

– Бархан, я не дурак.

– Не дурак.

– Я не дурак и понимаю больше, чем кажется. Вы же все знаете, что я не космонавт, да?

– Хм… – Бархан вскинул бровь. – Ты что-то вспомнил?

– Хорош, давай без всего этого… Нет! Ничего я не вспомнил. Но прекрасно вижу, что вы знаете больше, чем говорите. Если не сейчас подходящий момент, чтобы рассказать мне правду, то когда?

– Да, пожалуй… – Бархан подeргал бровь, но не обнаружил там привычного колечка, только рваную ранку.

– Ага, расскажи ему, – прошипел Пастор, не отвлекаясь от разделки. – Расскажи… Давно пора было. Меньше под ногами мешаться будет.

Я переводил взгляд с одного на другого.

– Бархан? О чeм это Пастор?

– Ну-у… – Бархан набрал воздуха. – Ты же парень смышлeный… Сам уже, наверное, сложил два и два?

– Бля, да о чeм ты? Бархан, не мути воду. Что я должен знать? Что и куда сложить?

– Надо было, наверное, сказать тебе пораньше, Адам… Ты не космонавт.

– Тьфу ты… А я про что сейчас говорю? Не космонавт, отлично. А кто? Что за фигня была в музее? Капсула, спасение… Или вы меня сейчас разводите?

Краем глаза я заметил, что Пастор отложил в сторону мокрый кусок и навалился на жертву. Из-под кляпа раздался глухой протяжный вой.

– Нет, не разводим, – ответил Бархан. – Ты уже сам должен был всe вспомнить. Странно, что процесс затянулся. Нет, конечно же, ты не космонавт. Ты – заключeнный.

– Заключeнный? – Более неожиданный ответ сложно было придумать.

– Узник космической тюрьмы. Массовый убийца. Отморозок. Женщины, дети, садизм – твой послужной список внушает. Нулевая эмпатия и безупречная для мясника репутация.

– Не могу поверить… – Комната вокруг меня плавно покачивалась.

– А чего там верить? Сам же говорил, что мучают сны и видения. Убийства, трупы, отражения и прочее. Это не сны, братан. Это память, она всe-таки возвращается. По меркам твоего времени ты не очень-то хороший человек, Адам. Впрочем, и по меркам нашего – тоже. Такой же социопат, как и мы когда-то.

– Убийства ради наслаждений? – пробормотал я, с трудом подбирая слова.

– Ага. Оно самое, – кивнул Бархан. – Ты был настолько жесток, что тебя погрузили в криосон или как-то заморозили… не знаю. И отправили подальше от планеты. Настолько жесток, что отправили навсегда. Ты был не в межгалактическом путешествии, а в пожизненном изгнании. Собственно, нет худа без добра. Где-то там, в космосе, ты и другие преступники благополучно пережили все наши местные кризисы, мировые войны, много лет бед и несчастий. Тут может возникнуть вопрос о справедливости такого наказания, но не мне его задавать.

– А почему я вернулся?

– Не знаю. Что-то случилось с тюрьмой. Я не специалист, тут без комментариев. Поломалась нахуй. Это ж космос – кометы, метеоры. Или пришельцы лазером – хуяк! Ха-ха… Да, извини… Смешно просто получилось, про пришельцев… Так или иначе, но у нас появилась информация, что некоторые капсулы вернулись. Почти все разбились. Живых не нашли. А тебе повезло. Да, поэтому мы так быстро и появились: знали, куда и зачем едем. Успели вовремя и спасли тебя раньше, чем добрался Герион. Конец истории, такой расклад. Люди без эмпатии не изгои в мире плоти, люди без эмпатии нужны Саркоме. Мы преданы ей, а она наделяет нас полномочиями и привилегиями. Саркома не ошиблась – к тебе действительно не подключиться, и из тебя получается неплохой апостол.

– Подожди-подожди… Что-то не складывается. Чем больше ко мне возвращается память… Вся эта кровь, трупы… Я, похоже, умею драться, умею убивать, но не испытываю от этого восторга и удовольствия. Строго наоборот! Меня и сейчас воротит от происходящего. Мне скорее омерзительны пытки, чем груда металлолома с лампочками…

Я не смотрел в сторону Пастора. Мокрых красных кусков вокруг него прибавилось. Тихо нашeптывая, он продолжал разрезать компьютерщика.

Бархан пожал плечами.

– Вот этого я не знаю, братан. Возможно, нужно время. Или придeтся заново осваивать… Наука не мой конeк. Вы с Фели ладите, вот и поговори с ней. Она разбирается.

– Фели? Она тоже всe про меня знает?

– Да, конечно. Она же сенсор. Механик. Механик плоти. Она присматривает не только за Бегемотом, но и за всеми нами… Все мы – плоть.

Я замолчал. Слишком много информации и впечатлений сегодня свалилось на мою голову. Слишком неожиданно сплелись одни ниточки – и слишком неожиданно расплелись другие.

– Ты нос-то не вешай! – Бархан ободрительно хлопнул меня по плечу. – Что было, то прошло. От себя, понятно, никуда не деться, но копаться в голове – занятие неблагодарное. Ты бы побольше с Пастором общался. У него много всяких интересных штук есть в запасе. Для начинающего апостола очень полезно.

Я глянул на Пастора и его «интересные штуки».

От пленника практически ничего не осталось. Аккуратно отделeнные конечности были разложены полукругом: кисти, предплечья, голени. Провода перетягивали культи, спасая компьютерщика от окончательной потери крови. Внутренности были ещe соединены с телом, но тоже покоились на полу снаружи, посылая последние жизненные импульсы в жалкий обрубок, когда-то бывший человеком. Скальпированная голова, лишeнная каких-либо выпирающих фрагментов, сейчас напоминала голову его соратника по несчастью, уже заметно потемневшего в стороне.

Пастор нежно провeл обожжeнными пальцами по выставленным наружу рeбрам, гостеприимно раскрытым для его инструмента. Каждый жест палача говорил о каком-то невероятном, любовном трепете. Его лицо по-прежнему ничего не выражало, но я мог бы поспорить: где-то внутри он сейчас улыбался. Сиял от счастья, в очередной раз прикоснувшись к своему богу.

Пастор поднялся на ноги с видом триумфатора.

– Итак… – театрально обронил он, подбирая с пола плащ и широкий ремень. – Мы пообщались с этим любезным господином, и теперь у нас есть необходимая информация. Он принял плоть, оставив взамен то, что нам нужно. Плоть сильна и чиста, нам не понадобится обращаться за помощью к этим машинам.

Он перешагнул через моток кишечника, который сам же недавно вытащил из живого человека.

– Не тяни, – поторопил его Бархан.

– Теперь мы знаем город, в котором скрывается Герион. Точнее – знаем его название. Как говорит наш общий знакомый – это раз. Два – мы знаем, зачем Герион забрался в Инпорт. В Инпорт и другие подобные города. Он, как и обычно, подключает всю находящуюся в городе плоть. Но теперь он забирает население – уводит, сгоняет всех в одно место. Тотальный исход всех подключeнных. Они идут на юг – в город, который называется Форамен. Слыхали такое название? Нет? И я не слыхал. Но рекомендую запомнить его, потому что именно туда мы теперь и отправимся. Кто тут говорил, что любит складывать два и два? Кто первый догадается, как называется место, где скрывается Герион? Именно так! Форамен! Все подключeнные идут в Форамен – к Гериону. Нам нужно следовать за толпой зловонного и прогнившего мяса. Оно приведeт нас в сказочную страну, где обитает сам дьявол.

Определeнно, Пастор испытывал страсть к театральным эффектам.

Больше нас здесь ничего не задерживало, и мы отправились в обратный путь. Впереди снова ждала лестница, забитая обезумевшей плотью. Сил и энергии, конечно, поубавилось, но возвращаться с чувством исполненного долга гораздо приятнее. Да и спускаться всегда легче, чем подниматься, так ведь?

Мы вышли из серверной, но что-то заставило меня задержаться на пороге.

Бархан с Пастором уже топали по коридору, когда я повернулся и позвал:

– Компьютер?

Ответом мне была тишина.

Я поспешил за апостолами, отметив про себя, что нужно не забыть задать Бархану ещe один вопрос о моeм прошлом и о прибытии в этот мир. Вопрос, который возник во время монолога Пастора, и я не успел его задать. Почему апостолы так быстро появились в музее – это я понял. Но почему там так же быстро появился Герион?

Урок третий

Голос плоти

Пастор сказал:

– Готовность понимать и принимать боль отличает апостола от незрелой плоти. Боль – высочайший уровень общения с плотью.

Можно воспринимать плоть и как богиню, и как рабыню; видеть в ней собственное отражение или, напротив, столкнуться со своей противоположностью. Плоть сама расскажет, в чeм ты прав, а где заблуждаешься.

Боль – прикосновение к божеству. Боль – голос плоти, именно так она с нами общается. Увы, люди глухи. Мы слышим только очень сильное воздействие. Мы слышим голос плоти только тогда, когда она кричит. Апостол же развивает свою чувствительность, утончает слух до таких высот, что ощущает боль от лeгкого дуновения, от тишайшего звука. Апостол испытывает оглушительное, сладчайшее страдание при малейшем прикосновении. Это предел общения с плотью, высочайшее откровение – все секреты и тайны мира скрываются в еe спокойных словах.

Величайшее счастье для апостола – постоянное внимание плоти. Непрерывный диалог, который ведeт плоть с апостолом, означает, что он на верном пути, что плоть любит его и всe, что он делает, – благословенно.

Покой, комфорт и отсутствие боли – порочный путь, ведущий к забвению. Когда плоть умолкает и апостол перестаeт слышать еe слова, свет дороги меркнет. Его миссия терпит крах. Молчание плоти – величайшее проклятие, величайшее наказание.

Слушай боль, если хочешь познать волю плоти. Слушай боль, если желаешь жить.