Мы долго молчали, но Фели словно почувствовала терзавшие меня мысли.

– Бархан думает, что он оборотень, – тихо сказала она, нарушив продолжительное молчание.

– Думает? Он не превращается в волка?

Город на экранах Бегемота по-прежнему вызывал интерес, но сейчас я ощущал себя подавленным. Любоваться экзотикой кроваво-красных улиц и проспектов совсем не хотелось. Мы снова были вдвоeм. Для Пастора нашлось бы место в кабине, но он предпочeл одиночество салона.

– Нет, не превращается. Он думает, что превращается. Убегает и… Потом возвращается. Это не всегда происходит в полнолуние. Последнее время – бессистемно, всe чаще и чаще.

– А Зевс…

– Они друзья. Он помогает ей, она помогает ему.

Не уверен, что правильно понял слова Фели, но уточнять не стал. Когда речь идeт о тайнах, всегда лучше придерживаться правила: у нас два уха и один язык для того, чтобы больше слушать и меньше говорить. А если речь идeт о чужих тайнах, то про язык лучше вообще не вспоминать.

Бегемот выехал на центральную площадь. Едва я решил рассмотреть возвышавшийся в еe центре памятник, как наш транспорт нырнул в какую-то нору. Нора оказалась плохо освещeнным тоннелем, петлявшим среди переплетений артерий и однообразных ответвлений. Мы стремительно опускались всe глубже и глубже.

Ожидаемо, аудиенция происходила глубоко под землeй, в недрах распаренного и напряжeнного городского центра.

Лeгкость, с которой Бегемот передвигался на своих гусеницах, удивляла. Стоило выбрать минутку и присмотреться к его движителю. Не каждое колeсное средство в городе могло соперничать с нами в манeвренности.

– Это служебный въезд, – пояснила Фели. – Парадный покруче. Там, кстати, очень красиво: всякие фишечки, прибабахи. Но там и не протолкнуться.

Тоннель казался бесконечным.

Однообразные проходы и повороты вгоняли в медитативное состояние. Чем-то эта дорога напоминала наше коридорное бегство из музея. Воспоминания о первых часах моего странного приключения вызвали ещe большую тоску. Понятнее и уютнее мне в этом мире так и не стало. А что впереди? Приeм у чудовища? Великолепно…

Миновав несколько платформ, похожих на станции метрополитена, мы выбрались из Бегемота, припарковали наш зверотранспорт рядом с парой похожих существ и двинулись дальше.

Я привычно приготовился к бесконечным блужданиям, но внезапно наш путь оказался недолог.

Коридор вывел на узкий мостик с перилами, проходивший через огромную куполообразную пещеру, превращeнную в аккуратный и ярко освещeнный зал размером с круизный лайнер.

Мостик удерживали редкие бетонные сваи высотой метров в десять. Под ногами у нас происходило бурное движение, которое сильно напоминало приeмный день в какой-нибудь крайне востребованной конторе.

Появляясь из стрельчатых арок, размещeнных с одной стороны зала, человеческий поток смешивался по центру в хитросплетении перегородок и, разбиваясь на новые ручейки, исчезал через выходы, расположенные в противоположном конце пещеры.

Самая активность происходила между перегородками, распределявшими человекопоток. Вид сверху позволял отчeтливо разглядеть людей в тeмной угловатой форме, которые давали указания и что-то отмечали на планшетах. Люди в форме что-то забирали у вошедших и что-то вручали взамен. Ни споров, ни толкотни – атмосфера дружелюбия и радостного предвкушения, застывшего на лицах, буквально добавляла залу света и теплоты.

Эти люди были красивы. Высокие, стройные – блондины и брюнеты, юноши и девушки. Большинство были молоды, некоторые совсем юные. Люди в возрасте отличались подтянутыми фигурами и безупречной осанкой. Все они приветливо улыбались, негромко переговаривались между собой и следовали инструкциям людей в форме. Подобное воодушевление можно наблюдать в учебном заведении перед сдачей экзамена – кто-то в волнении теребит мочку уха, внимательно выслушивая указания бывалых, кто-то, уже получив долгожданный зачeт, эмоционально делится впечатлениями с вновь прибывшими. Сверху было хорошо видно, как из потока формируются группы для дальнейшего движения.

– Добровольцы, – обернувшись, сказала Фели. Она шла первой, Пастор шуршал плащом по мостику следом за мной.

Ага, про добровольцев я уже слышал. Что-то она говорила… Про прогресс и религиозное рвение.

– Чем занимаются?

– Проявляют гражданскую активность.

Мы прошли мостик, миновали ещe один шлюзоподобный коридор и вошли в новую пещеру – точную копию первой. Такие же сваи, такой же ослепительный свет, позволявший разглядеть и каждую улыбку на лице добровольца, и каждую складку на хирургическом фартуке, в которые теперь были облачены люди в форме.

Второй зал был разделeн перегородками на несколько блоков. Отдельно передвигались мужчины, отдельно – женщины. И те и другие были полностью обнажены.

Всe свободное пространство заполняли приспособления, похожие на пропускные системы контроля в аэропорту и на вокзалах. Присутствующих окружали конвейеры с многоместными вагонетками и приспособления, похожие на интроскопы и сканеры персонального досмотра, к которым каждый поочерeдно подходил.

Работники в форме помогали добровольцам распределиться на ленточном транспортeре, услужливо направляли потерявших в общем движении ориентир и делали инъекции тем, кто разместился на конвейере. В зависимости от загруженности ленты персонал регулировал скорость движения: кто-то покидал зал пешей организованной группой, кто-то – на специальных поддонах в лежачем положении под действием препаратов. Дальше добровольцев ожидала маркировка: люди в хирургических фартуках наносили на их плечи и бeдра условные обозначения, кому-то надевали бирки.

В отличие от возбуждeнного волнения первой пещеры, здесь царило сосредоточенное напряжение и витал дух ожидания.

– Где мы? Что здесь происходит? – спросил я.

– Это фабрика, – ответила Фели, уже не оборачиваясь. – Все эти залы – фабрика. Добровольцы прибывают постоянно, но сегодня прям столпотворение.

Третий зал оказался закрытым от наших глаз. Очевидно, внизу вновь располагались какие-то комнаты с процедурами, но всe пространство под мостиком закрывала плотная поверхность, служившая потолком для помещений, размещeнных на дне пещеры. Кто-то пожелал сокрыть происходившее там действо.

Здесь не было такого яркого света, как в предыдущих залах. Полумрак был повсюду – я едва мог разглядеть место для шага. Пещерная акустика усиливала каждый звук, каждый выдох казался сипом спящего дракона. В воздухе пахло хлоркой и варeными раками. На языке ощущался привкус хвои.

Мы прошли ещe через несколько залов, таких же – с закрытыми помещениями под ногами. Всe тот же полумрак и какофония звуков, вызывавших самые пренеприятные ассоциации: позвякивание металлических инструментов, гулкие пульсирующие удары и редкие протяжные стоны. Так во время редких минут забытья стонали узники в пыточных подвалах инквизиции, истерзанные раскалeнными щипцами и дыбами.

Последний зал был снова открытым, но оказался темнее предыдущих. Единственное освещение, едва достававшее до наших ног, исходило от полупрозрачных eмкостей, залитых желтоватым раствором. Внутри eмкостей располагались фрагменты человеческих тел. Отдельные торсы и опутанные гроздьями бурого жира связки конечностей, человеческие головы с хвостами позвоночников и кольца кишечника, заправленные в тесные колбы.

На негнущихся ногах я шeл сквозь мелькавшие перед глазами сизые внутренности, вывернутые матки и расщеплeнные кости. Каждый экспонат этого кошмарного кабинета редкостей если не подeргивался в жидкости, то был бережно закреплeн в рамках или подвешен на держателях.

Периметр зала занимали столы с наполовину разделанными добровольцами и палеты с упаковочной тарой.