Весь следующий день мы тряслись в Бегемоте. Следовали в город, в котором мне наобещали много всего настолько интересного, что попасть туда выглядело ни разу не замечательно. Загадочная Саркома, которую выковырнули, словно тушeнку, из консервной банки, ждeт случайного гостя, чтобы пообщаться? Хочет посмотреть на последствия проклятых «инъекций ксеона», благодаря которым моя голова похожа на кинотеатр, в котором нет ни фильмов, ни зрителей? Я вас умоляю… Но каков был выбор? Плюнуть на всe и отправиться в самостоятельное путешествие? Сильно сомневаюсь, что конвоирам пришлась бы по душе такая мысль. Меня не называли пленником, кормили и обращались вежливо. Но, полагаю, лишь до того момента, когда я пожелал бы поступать так, как вздумается. Устраивал ли меня такой расклад? Вполне. Но – до поры до времени.

Сидеть в брюхе Бегемота было откровенно скучно. Зевс снова что-то вколола себе и спала. Измождeнный бессонной ночью Бархан тоже старался забыться в тeплой нише, но его сон был беспокойным. Он часто просыпался от собственных криков и тихо матерился.

Пастор невозмутимо сидел в дальнем конце салона, всe так же надвинув на лицо свою шляпу. Всe, что хотел, он, похоже, донeс. Не сказал бы, что горел желанием снова с ним пообщаться.

Во время небольшой санитарной остановки я напросился в кабину Бегемота.

Во-первых, ужасно хотелось посмотреть, как выглядит наш диковинный транспорт и с этой стороны, а во-вторых… Фели была замечательным собеседником и единственным членом команды, с кем я чувствовал себя относительно комфортно. Бархан, кстати, тоже отлично справлялся с ролью Вергилия, но в данный момент он был в некондиции по очевидным причинам.

Это действительно отдалeнно напоминало кабину. Вместо ветрового стекла в передней части размещались похожие на экраны изогнутые щитки, на которые поступала картинка прямиком из мутных глаз Бегемота. Экраны давали выпуклый угол обзора при незначительном искажении изображения, даже если глаза Бегемота были лишь приоткрыты.

Гораздо интереснее было управление. На приборной панели размещались нехитрые рычаги и выпуклости, в которых при ближнем рассмотрении угадывались человеческие части тела и органы – выпуклые шарообразные наросты, спелeнатые в пучок и похожие на пальцы сочленения, влажные впадинки-глазницы, костяные рычаги. Но Фели пользовалась ими крайне редко. Основное управление осуществлялось через своеобразное отверстие на месте водительского сиденья, в которое механик забирался по пояс, как в лунку для зимней рыбалки. Там внутри, если я правильно понял, располагалось нечто вроде ответвлений, анатомически соответствующих ногам и фиксирующих водителя в сидячем положении. Организм Бегемота плотно охватывал ноги, бeдра, таз и низ живота седока, чтобы вступить с механиком в связь и реагировать на незначительные движения и пожелания управляющего. Что удивительно, Бегемот при этом тоже проникал в тело механика, причeм довольно интимным способом (тут я воздержался от вопросов и отключил воображение). Прежде чем залезть в «лунку», механик обнажался. Вот и сейчас Фели «сидела» рядом со мной в одном лишь форменном кожаном жилете. Еe стройную талию охватывал плотно сомкнувшийся на животе розовато-мясной обод отверстия, похожий на детские губы. Что и как внутри делал механик с транспортом, – и транспорт с механиком! – я старался не представлять.

При неумелом управлении контакт забирал у механика немало сил, но опытный водитель мог получать от процесса удовольствие. Я заметил, что иногда в момент разговора щeки Фели заливала краска, а дыхание учащалось.

На счастье, рядом с водителем была пара вполне обычных сидений, и мне не понадобилось залезать в такую же дырень.

– Серьeзно? Всю ночь? – засмеялась Фели. Она часто и много смеялась. – Да-а… Это Зевс, она такая. Если захочет с кем-то слиться в экстазе – заберeт всe. Обглодает каждую косточку, пока не насытится, ха-ха…

– В сочетании со вчерашним ужином твои слова звучат жутковато, – улыбнулся и я.

Зевс и Бархан ночевали в соседней комнате, и я наслаждался их траходромом до самого утра. Мощные хлопки бeдрами, смачное хлюпанье и рeв разъярeнных приматов до сих пор стояли в ушах. Полнейшего сюрреализма добавлял невозмутимо сидевший на стуле Пастор, с которым мы разделили комнату. Всe это я в красках поведал своей новой знакомой. Мне нравилось наблюдать за еe неподдельным интересом, подтверждавшим моe мастерство рассказчика.

– Вот! Вот потому я и предпочитаю ночевать в Бегемоте! – хохотала она. – Да мы и привыкли друг к другу.

Фели снова стала лeгкой в общении. Морок зловещей обстановки остался в стенах мрачного отеля, новый день принeс относительное спокойствие. Спокойствие долгой дороги в хорошей компании.

– Ты так изменилась вчера за столом… Словно другой человек. Вся такая строгая, серьeзная.

– А ты как думал? Начальство рядом.

Множество непонятных доселе мелочей находили простое и разумное объяснение. Например, я разгадал тайну, как по таким разбитым в хлам трассам Бегемот умудряется ехать ровно, не подскакивая и не проваливаясь в канавы. Всe оказалось просто: Фели предпочитала направлять транспорт вдоль дороги, не заезжая на дырявое полотно. Широкая земляная обочина была для гусениц идеальным покрытием.

– А вы, значит, с Пастором продолжили диалог?

– Совсем немного пообщались. Он и так меня вчера информацией завалил. Для вас это привычно – плоть, война… А у меня до сих пор как-то не очень всe в голове укладывается.

– О чeм говорили?

Я, конечно, не уснул бы спокойно, если бы не задал один из самых актуальных за вечер вопросов. Пастор был неприятным собеседником, но отвечал по делу. Я воспользовался моментом и набрался смелости, чтобы спросить.

– Я спросил его, почему вас боятся.

– Хороший вопрос. Что он сказал?

– Он назвал вас апостолами. Апостолы плоти – так он сказал… И добавил, что это правильно, когда боятся.

– Не сказал почему?

– Ты скажи мне.

Фели улыбнулась, но тут же стала серьeзной.

– Ловкач какой. Скажи ему… Мы – апостолы. И это в первую очередь большая ответственность.

– Хорошее начало. А конкретнее?

– Мы люди долга, и у нас есть полномочия его исполнять. Это основное. Ещe мы практически нечувствительны к манипуляциям Гериона. Он не может к нам подключиться. При большой концентрации электроники у него, возможно, что-то и получится. Но скорее нет, чем да. Мы невосприимчивы.

– Что за долг?

– Каждый апостол – носитель веры. Как и Пастор. Он красноречив, излагает мысли лучше, чем я или Зевс, например. Но Пастор говорит за каждого из нас. Мы все одинаково преданы миру плоти.

– Это похоже и на его объяснения. Так же туманно. А что, кстати, с ним? Его губы… Он закрывает лицо шляпой…

– И не только лицо. Пастор обезображен. Всe его тело выглядит… хм… отталкивающе. Отталкивающе настолько, насколько это слово вообще применимо к человеческому телу. Пастор влюблeн в свои старые раны и бережно их хранит. Он мог бы восстановиться и вернуть приемлемый облик хотя бы частично, но таков его выбор. Его боль, которую он осознанно носит с собой. Пастор бережно хранит свои старые раны и с упоением наносит себе новые. Таков его выбор. Апостолы – особенные люди. У каждого из нас есть и свои тайны, и своя боль.

Фели помолчала.

– У каждого из нас свои функции в отряде. Зевс – командир, Бархан – планы, схемы, карты. Все проекты и задания продумывает он. Пастор… ну, ты понял. Я – механик. Я контактирую с плотью, прекрасно еe чувствую, понимаю язык и сигналы. Механик-сенсор, кинестетик. Этому можно научиться, но дано далеко не всем. Умение общаться с плотью – важное качество там, где всe сделано из мяса, костей и кожи. Тебе крупно повезло, Адам, что задружился с крутым сенсором, не каждый отряд апостолов может позволить себе такой высокий уровень, ха-ха…

Едва набежавшая серьeзность снова слетела с еe лица. Она звонко расхохоталась.

– Кстати, город уже совсем скоро.

Зелeная степь сменилась обширными пустырями, заросшими карьерами и многочисленными искусственными водохранилищами. Открытые пространства пожелтевшей воды чередовались с полосками суши и угловатыми искусственными холмами, в которых, очевидно, размещались резервуары и подземные сооружения очистки. Когда-то здесь всерьeз поработали над системой водотоков. Нездоровый цвет поверхности водоeмов неприятно резал глаз. Искупаться в такой водичке захотел бы не каждый.

Бегемот развил приличную скорость, и ландшафты стремительно менялись.

Всe чаще стали попадаться небольшие бетонные сооружения, частично погружeнные в землю. Похожие на фортификационные, они напоминали целые деревни и фермы, всe хозяйство которых находилось внутри, за стенами помещений. Сооружения соединялись крытыми коридорами и заборчиками. Постепенно сооружения становились всe больше и больше. Некоторые были размером с целый стадион, не меньше.

Город и правда скоро показался.

Издалека это выглядело как сплошная бетонная стена высотой до уровня птичьего полeта. Город был упакован в серую коробку-бастион. Что скрывалось за бетоном, мне вскоре предстояло узнать. Вдоль стены кучковались огромные фуры с красными грузовыми прицепами.

– Это Эмпирей. С того дня, как сюда перевезли Саркому, город называется так.

– Эмпирей… – беззвучно повторил я одними губами. Недобрые предчувствия кольнули сердце.

– Не вешай нос! – Фели стукнула меня кулаком в плечо. – Добро пожаловать в новый мир…

– Судя по вашим рассказам, это больше похоже на новый ад. И это уже второе приглашение за сутки.

– Ну, тогда добро пожаловать в новый ад! Тебе понравится. А сейчас не отвлекай меня, на въезде будет сложно.

– Последний вопрос можно?

– Жги.

– Слушай, ты же механик… Что такое дефизильтрация?

– Понятия не имею.

Урок первый

Всe есть плоть

Пастор сказал:

– Есть только плоть. Мы подчиняем еe множеству жизненных узоров, насилуем, потребляем, преображаем и боготворим. Чувствуем еe в себе и ощущаем себя в еe бесконечном потоке. Через плоть мы познаeм окружающую реальность, через плоть мы слышим голос истины. Только плоть решает, какую картину должен узреть каждый из нас, какой дорогой будет двигаться к точке слияния с ней. У каждого будет свой опыт, но плоть – одна.

Плоть вне времени и пространства, суть еe – движение и жизнь. Мы – материал, из которого состоят еe сновидения, мы – фрагменты, из которых она строит мир своего бодрствования.

Только плоть существует, только она и есть реальность. Реальность мыслящая, способная познать себя и способная влиять на себя. Величайшее счастье и величайшее благо быть частью целого, двигаться в потоке и исполнять свой долг, осознавая, чья воля руководит тобой, чьим проводником ты являешься. Плоть видит глазами каждого из нас и слышит ушами каждого.

Замыслы и действия плоти тебе не постичь. Понимая это, апостол принимает философию плоти. Принимая философию плоти, он становится ближе к своему естеству, становится свободным. Свободным от лишнего, свободным от ошибок и порока. Чистое существование в мгновение между рождением и смертью – возможность осознанного бытия. Рождаясь, ты покидаешь плоть, чтобы познать еe святость. Умирая, ты воссоединяешься с плотью, чтобы напитать еe этим знанием.