17 мая 1606 года братья Шуйские, В.В. Голицын с братьями, Ив. С. Куракин и И.М. Воротынский, сговорившись между собой, привели князя Василия Шуйского на Лобное место и оттуда провозгласили царем. Естественно было ожидать, что народ будет против «выкрикнутого» царя и что против него окажется и второстепенное боярство. К власти пришла боярская реакция, которая противостояла еще Ивану Грозному. Это были люди разрухи, которая, как сказано у классика, начинается в головах. Народ безмолвствовал, и появился второй самозванец, Лжедмитрий II, прозванный просто и емко – Вор.

В 1608 году В. Шуйский послал своего племянника, талантливого молодого воеводу, Михаила Васильевича Скопина-Шуйского за помощью к шведам. Скопин двинулся из Новгорода к Москве, очищая по пути северо-запад от воровских сторонников. И 12 марта 1610 года вошел в освобожденную Москву. Москва с великой радостью приветствовала 24-летнего героя. Скопина обожали даже шведские наемники во главе с Делагарди. Ликовал и Шуйский, надеясь, что дни испытания кончились. И сам же все сгубил. Ибо во время этих ликований Скопин внезапно умер. И не просто так. А именно на пиру у Шуйского ему стало так плохо, что этого полководца двухметрового роста и с богатырским здоровьем сразу отвезли домой, где он и умер через две недели. Пошел слух, что его отравили. Почему? Да потому, повторим, что у власти были люди с разрухой в голове. Этакие Швондеры и Шариковы благородного происхождения. Так глубоко угнездились кризис и смута в русских головах.

Во главе русской армии вместо талантливого полководца и любимца народа и всех солдат (включая шведских наемников из разных стран, которые во главе со своим очень неглупым предводителем Делагарди испытывали почти мистический восторг перед своим главнокомандующим; и это вполне понятно, воины чуют талант полководца, ибо он сберегает их жизни) был поставлен, наоборот, самый бездарный полководец, брат царя Иван, нещадно битый еще атаманом Болотниковым и проигравший все свои сражения. И вскоре в Москве оказались поляки.

Первое ополчение против поляков в 1610–1611 годах кончилось ссорами вождей и неудачей. Ведь казачество пополнялось по преимуществу беглыми крестьянами и холопами, ненавидевшими крепостной порядок, который тогда устанавливался в Русском государстве. Дворяне же, естественно, всеми силами старались о дальнейшем усилении прикрепления крестьян. А пока они были на ножах, в полной непонятке находилась и третья боеспособная часть войска – стрельцы. Социально они были ближе к казакам и их понятиям: православие, верность престолу, стране и отрицание крепостничества и его усиления. А местом жительства, географическим положением своим, осознанием того, что им лично неволя крепостная не грозит, стрельцы были ближе к дворянам. Эта двойственность очень сильно рушила боеспособность стрельцов. И ополчение распалось.

Тем более достойно уважения то, как наши предки, битые, сумели организоваться – причем повторно и быстро – во второе народное ополчение путем гражданской инициативы горожан, казаков, поморов, дворян, духовенства. Одним словом, всех честных и ответственных граждан России. Которые именно гражданами себя и ощущали.

1612 год. В Кремле сидят оккупанты. Другая их часть, во главе с польским королем Сигизмундом, недавно взяла Смоленск и готова идти на Москву. А ее передовой ударный отряд во главе с опытным и способным полководцем Хоткевичем был уже у Москвы. На призыв нижегородцев стали стекаться служилые люди, городовые дворяне и дети боярские, которым Минин нашел и вождя, князя Дмитрия Михайловича Пожарского. Так составилось второе земское ополчение. По боевым качествам оно не стояло выше первого, хотя было хорошо снаряжено благодаря обильной денежной казне, самоотверженно собранной посадскими людьми нижегородскими и других городов.

Месяца четыре ополчение устраивалось, с полгода двигалось к Москве, пополнялось по пути группами служилых людей. Под Москвой стоял казацкий отряд князя Трубецкого. Земская дворянская рать на предложение Трубецкого отвечала: «Отнюдь нам вместе с казаками не стаивать». Но скоро стало видно, что без поддержки казаков ничего не сделать, и в три месяца стоянки под Москвой без них ничего важного не было сделано. Самое главное, что теперь люди из земской рати стали это понимать. Что действовать нужно сообща, оставив социальные проблемы за гранью национальных, терпящих бедствие.

В рати Пожарского числилось немало начальных людей с родовитыми служилыми именами, но кроме самого Пожарского именно два человека сделали крупные, главные дела. Это монах А. Палицын и торговец Кузьма Минин. Первый по просьбе Пожарского в решительную минуту согласовал действия казаков с атакой, а второй, хоть и невоенный человек, выпросил у Пожарского 3–4 роты и с ними сделал удачное нападение на отряд гетмана Хоткевича, уже подбиравшегося к Кремлю со съестными припасами для голодавших там поляков. Смелый натиск Минина приободрил дворян-ополченцев, которые вынудили гетмана к отступлению, уже подготовленному казаками и стрельцами.

В октябре 1612 года казаки взяли приступом Китай-город. Это событие и произошло 4 ноября по новому стилю, годовщина которого объявлена у нас национальным праздником. Оно оказалось решающим, так как после этого уставший и голодный гарнизон поляков в Кремле сдался сам, доведенный до людоедства. Казацкие же атаманы отбили от Волоколамска короля Сигизмунда, направлявшегося к Москве, чтобы воротить ее в польские руки, и заставили его вернуться домой.

Дворянское ополчение в Смуту еще раз показало свою малопригодность к делу, которое было его сословным ремеслом и государственной обязанностью. Точнее, мы имеем парадоксальный вывод: в этих лютых боях казаки и стрельцы – то есть простолюдины – показали более высокую организацию и боеспособность, чем дворянские отряды.

В отличие от хорошо снаряженного дворянского войска в ополчении казаки были босы и голы, однако «когда бывшие тушинцы… (сторонники Лжедмитрия II) пытались использовать голод и нужду рядовых казаков, чтобы составить заговор» против Пожарского, Троице-Сергиев монастырь использовал все свое влияние, чтобы покончить с волнениями в таборах ополчения. Денежная казна монастыря истощилась, и монахам ничего не оставалось, как приняться за гардероб. Из тайников извлекли драгоценные ризы, аккуратно сложили их в повозки и отвезли в таборы. Там посланцы монастыря… предложили ратникам принять от них вещи в виде заклада. Как только монастырь соберет оброки со своих крестьян, заявили монахи, они тотчас выкупят заклад за тысячу рублей. «Атаманы собрали круг, постановивший немедленно вернуть вещи в монастырскую казну. Нужда православного люда была жестокой, но торговля церковными вещами представлялась им недопустимым святотатством. В конце концов ратники собрались в лагере под Москвой, чтобы защитить свою землю и свою веру. Два атамана выехали в Троицу с письмом к архимандриту. Казаки писали, что никакие скорби и многочисленные беды не заставят их отступить от Москвы». (Р.Г. Скрынников. «Святители и власти». Л.: Лениздат, 1990.)

Тут надо особо отметить мудрость духовенства. Предугадать степень патриотичности и стойкости казачьих ополченцев они не могли. Зато когда результат превзошел все ожидания, Аврамий Палицын со товарищи поняли: эти люди не подведут. В итоге Россия была спасена, а польское войско во главе с королем Сигизмундом III попало в ужасную ситуацию, ничуть не лучшую, чем французы армии Наполеона через 200 лет. Они-то шли с обозами в Кремль, исходя из того, что его держат свои. Если бы так и случилось, вконец измотанное русское войско, в котором боеспособность сохранила только его казачья часть, штурмовавшая Китай-город и оборонявшая от Сигизмунда Волоколамск, отступило бы. Но теперь все вышло наоборот. Поляки Жолкевского подошли к Москве 1 или 2 декабря, а оттуда уже выглядывали уставшие, но довольные русские физиономии. И поляков охватила паника. А их отступление, подобно французскому, стало катастрофой.