Завершение Ледового похода отнюдь не означало разрядки напряженности вокруг Балтийского флота. Взрывоопасная ситуация возникла вокруг форта «Ино», который был важным элементом береговой обороны в восточной части Финского залива, но находился на территории великого княжества Финляндского. Форт был занят советскими войсками, правда, их дисциплина и боеспособность оставляли желать много лучшего.
После победы белых в Гражданской войне в Финляндии, 24 апреля 1918 г. к форту подошел крупный отряд белофиннов, которые потребовали сдать его. Представители коллективного руководства кронштадтских моряков распорядились о выдвижении для поддержки «Ино» в случае возможного штурма линкора «Республика» и о сформировании сухопутного отряда для усиления обороны форта[513]. В то же время в Москве очень опасались того, что вспышка боевых действий у форта может привести к срыву Брестского мира. Об этом говорят дававшиеся указания обязательно согласовывать с Москвой принятие «агрессивных мер»[514]. А. М. Щастный 28 апреля распорядился подготовить форт к взрыву, а до этого момента оборонять его, «дабы он никоим образом в целом виде [не] перешел бы в руки белогвардейцев и немцев»[515]. Немецкое командование отказывалось установить демаркационную линию в Финском заливе до тех пор, пока форт находится в руках русских[516], что давало ему рычаг давления на Москву. 8 мая германское правительство потребовало передать форт Финляндии. В результате форт был взорван по личной инициативе его коменданта К. М. Артамонова поздно вечером 14 мая 1918 г.[517]. По этому поводу было назначено следствие, закончившееся официальным признанием правильности действий коменданта форта. О важности форта для немцев и белофиннов свидетельствует факт размещения здесь немецкого подразделения в сентябре 1918 г., о чем пишет Р. фон дер Гольц[518].
Следует иметь в виду, что при всей важности удержания форта «Ино» для обороны Кронштадта интересы всей страны были важнее. В Москве имели все основания беспокоиться по поводу возможных самочинных боевых действий со стороны моряков Кронштадта. Москва считала, «что активные действия по его защите могут спровоцировать Германию на разрыв Брестского мира. Поэтому СНК требовал исчерпать все способы улаживания проблемы мирным путем, форту и кораблям открывать огонь только с разрешения начальника морских сил, после его доклада в СНК. «Совнарком не хочет из-за Ино вступать в возможное враждебное действие с немцами», – гласила телеграмма старшему морскому начальнику в Кронштадте С. В. Зарубаеву»[519].
29 апреля 1918 г. открылся 3-й съезд моряков Балтийского флота. Как раз в это время произошло очередное обострение советско-германских отношений, связанное с уходом кораблей Черноморского флота из Севастополя, из-под носа немецких войск (29–30 апреля 1918 г.). 1 мая немцы вошли в Севастополь. Оккупация немецкими войсками Крыма была явным нарушением Брестского договора. Видимо, эти действия немцев побудили руководство советского флота еще раз обратить внимание на Балтику. Вечером 3 мая была дана директива Наркомата по морским делам о разработке плана уничтожения судов, фортификационных сооружений и запасов в Кронштадте «на тот случай, если бы вопреки ожиданию оказалось невозможным удержать Кронштадт и флот в наших руках»[520]. 7 мая происходит обмен телеграммами между Кронштадтом и Москвой по поводу подготовки кораблей к взрыву и установления демаркационной линии в Финском заливе.
Директиву о взрыве кораблей А. М. Щастный огласил на съезде, что вызвало очередную бурю эмоций у моряков. Особенно настойчиво среди моряков муссировался тот факт, что правительство пообещало щедрое денежное вознаграждение матросам, которые должны будут подготовить корабли к взрыву[521]. Это обещание трактовалось как оскорбительное для моряков и свидетельствующее о наличии «немецкого золота» у большевиков. Однако такое обещание было более чем понятно в свете требований повышения жалованья, которые выдвигали матросы весной – летом 1917 г. и острого интереса матросской массы к проблемам материального обеспечения в этот период. Примеры требований о повышении жалованья, выдаче дополнительного обмундирования и тому подобных, выдвигавшихся в то время, можно приводить бесконечно. Особых же надежд на сознательность и организованность оставшихся на кораблях моряков правительство справедливо не питало.
Ярким проявлением поднявшейся бури стало выступление в Минной дивизии Балтийского флота 11 мая. В этот день матросы и офицеры дивизии на митинге приняли резолюцию: «Ввиду угрожающего положения в Петроградском округе, а вместе с ним и флоту от вражеского нашествия постановила: 1) Петроградскую коммуну ввиду ее полной неспособности и несостоятельности предпринять что-либо для спасения родины и Петрограда распустить. 2) Всю власть по обороне и управлению Петроградским округом вручить морской диктатуре Балтийского флота. 3) Немедленно войти в тесную связь со всеми рабочими Петрограда и демобилизованными солдатами и офицерами армии на предмет взаимной поддержки и организации реальной силы для обороны Петрограда…»[522]. Следует особенно подчеркнуть, что лидерами этого выступления и инициаторами принятия резолюции были лейтенант Г. Н. Лисаневич и матрос эсминца «Инженер-механик Зверев» эсер Ф. У. Засимук. В любом случае выступление кадрового офицера (Г. Н. Лисаневич окончил Морской корпус в 1914 г., ускоренный выпуск) в качестве вожака матросского митинга было событием уникальным для второй половины 1917 г. – первой половины 1918 г.
На другой день в 2 часа дня в помещении бывшего Морского корпуса начинается пленарное заседание всех частей флота. Оно вошло в историю под названием митинга в Морском корпусе. Там эта резолюция была «в основном одобрена», а попытки А. В. Луначарского и Ф. Ф. Раскольникова переубедить собравшихся ни к чему не привели. Месяц спустя С. Е. Сакс так охарактеризовал произошедшее: «На митинге в Петрограде выступили Лисаневич и Засимук, слишком прямо говорившие о несостоятельности и неприспособленности советской власти, говорили о необходимости свергнуть трудовую коммуну Петроградской области и вообще играли на таких больных сторонах бытия, как отсутствие хлеба и вообще порядка»[523]. По некоторым сведениям, звучали призывы вручить власть в городе лично А. М. Щастному[524]. На митинге матросы отказались выдавать своих вожаков (Г. Н. Лисаневича и Ф. У. Засимука) для суда. В те же дни (9 мая) происходит совещание военных деятелей с руководством Петрокоммуны, на котором «некоторые военспецы требовали от Петрокоммуны невмешательства в их дела и создания внепартийной армии»[525]. Это, несомненно, подливало масла в огонь.
Можно вспомнить, что лозунг «морской диктатуры» в отдельно взятом городе был не такой уж фантастикой. 1 августа 1918 г. он был реализован в Баку в виде диктатуры Центрокаспия (Центральный комитет Каспийской флотилии). После этого был распущен бакинский Совет, закрыты большевистские газеты, в Баку высадились английские войска, были арестованы двадцать шесть бакинских комиссаров. Центрокаспий пришел к власти в условиях боязни захвата Баку турецкими войсками. Морская диктатура действительно означала свержение Советской власти, а обстановка в Петрограде в начале мая и в Баку в конце июля 1918 г. была похожа до буквальных совпадений.
Нам представляется справедливым мнение немецкого генерала Р. фон дер Гольца, командовавшего немецкими войсками в Финляндии весной 1918 г.: «Англичане взяли под контроль незамерзающее мурманское побережье и Мурманскую железную дорогу. Оттуда они могли бы оказывать давление на Петербург, свергнув там власть большевиков и получив в свое распоряжение русский флот в Кронштадте, все еще находившийся под контролем старорежимных царских офицеров и занимавший достаточно самостоятельную позицию по отношению к петербургским властителям…»[526]. Практически так же выглядела ситуация в глазах В. И. Ленина: «Мурман на севере, чехословацкий фронт на востоке, Туркестан, Баку и Астрахань на юго-востоке – мы видим, что почти все звенья кольца, скованного англо-французским империализмом, соединены между собой»[527].
Нуждается в дальнейшем изучении деятельность британской разведки в Петрограде весной – летом 1918 г. Функционирование в городе связанной с Британией организации ОК, состоявшей из офицеров русской морской разведки и контрразведки, которая работала по меньшей мере до весны 1921 г., свидетельствует об эффективности этой деятельности[528]. Важную роль здесь играла профессиональная солидарность – руководителем британской разведки в Петрограде был капитан 1 ранга (captain) Ф.-Н.-А. Кроми – офицер, завоевавший завидную репутацию боевого моряка на посту командира подводной лодки, действовавшей на Балтике в 1915–1917 гг.
13 мая 3-й съезд Балтийского флота принял резкую резолюцию, осуждавшую выступление Минной дивизии, исключавшей Г. Н. Лисаневича и Ф. У. Засимука из числа моряков и содержавшей секретный пункт об их аресте и передаче в ЧК[529]. 18 мая постановление съезда было утверждено Коллегией наркоммора, но вплоть до 26 мая (день его отъезда в Москву) А. М. Щастный приказа по флоту об их аресте не издал[530].
На следующий день А. М. Щастный выступал на съезде. Сохранился конспект его выступления, где есть такая фраза: «Какое творчество за 6 месяцев в отношении флота произошло [?] Правительство и Морское высшее управление. Телеграмма об уничтожении К [роншта] дта»[531]. Он задал риторический вопрос об отношении советского правительства к флоту с начала ноября (ст. ст.) 1917 г., т. е., вероятно, с момента фактического признания штабом Балтийского флота нового руководства Морского министерства. В качестве ответа подразумевается ссылка на развал высшего управления флотом и директиву о взрыве кораблей. Вообще в своем докладе, насколько можно судить по отрывочному, не всегда читаемому конспекту, А. М. Щастный собирался остановиться на ряде острых политических вопросов. В частности, он указывал на то, что «офицеры не верят, после захвата наших земель, в способность Правительства отстаивать Россию (карту показать)», на необходимость «сдержать внутреннюю междоусобицу», которая способствует реализации планов немцев, на необходимость «сдерживать взаимные нападки» А. В. Луначарского и Ф. Ф. Раскольникова с одной стороны и моряков – с другой. А. М. Щастный заявлял, что он «протестует против озлобления крайних парт [ий], ибо последствием будет повторение черноморских эксцессов (убийства офицеров в Севастополе в феврале 1918 г. – К. Н.) и объявление флота немцами вне закона», что «резолюция об аресте председателя [комитета] Минной дивизии – не есть выход из положения, а подливает масла в огонь (прочит [ать] телеграмму [Л. Д. Троцкого с требованием ареста?] и указать на возможность самосуда)». А. М. Щастный внес в конспект: «Я хочу делать то, что вы [моряки флота, делегаты съезда] считаете нужным, но из этого ничего не выходит […] Я не вижу и не понимаю, чего хочет правительство, [я не вижу и не понимаю] чего хотят политические официальные деятели»[532]. Если все, внесенное в конспект, было сказано на съезде (а оснований для сомнений в этом нет), то становится очевидным, что А. М. Щастный, «хитрейший из хитрейших», по словам И. И. Ренгартена, вел политическую игру, пытаясь опереться на моряков – делегатов съезда, подыгрывая их стихийно-демократическим настроениям, флотскому патриотизму, желанию дать, наконец, отпор обнаглевшим немцам и финнам и противопоставляя себя и рядовых моряков «правительству» и «политическим официальным деятелям». Позднее, во время следствия, А. М. Щастного обвиняли также в публичной критике «Положения об управлении флотом» за недемократичность. «Временное положение об управлении Балтийским флотом», отменившее коллективное руководство им, было подготовлено бывшим контр-адмиралом В. М. Альтфатером и принято Совнаркомом 8 апреля 1918 г. по его докладу[533]. Представители офицерства, оставшиеся в Красном флоте, казалось бы, должны были стремиться к восстановлению привычной дисциплины и ликвидации всяких «демократических» учреждений и порядков, поэтому такая критика из уст А. М. Щастного была политической игрой на стихийно-демократических чувствах моряков.
С. Е. Сакс писал в июне 1918 г.: «В первый приезд Щастного в Москву, когда уже довольно остро стоял вопрос о порядке управления флотом, Щастный что-то уж очень усиленно налегал на проведении в жизнь какой-то идеи натуральной власти. Должен заметить, что те доводы, которыми аргументировались предложения Щастного об этой натуральной власти, больше всего сводились к желанию указать, что он, Щастный, очень хорошо себя будет чувствовать и много сможет сделать на посту начальника морских сил, если Коллегия народного комиссариата по морским делам согласится с Советом комиссаров Балтийского флота в его тактике насаждения дисциплины и порядка взаимоотношения командного состава с некомандным. Характерным является то обстоятельство, что Щастный проповедовал эту идею до того момента, пока он был уверен, что Совкомбалт старого состава будет оставаться на месте. После же того, как намечалась кандидатура главного комиссара в лице т. Флеровского и когда Совет [3-го] съезда [моряков Балтийского флота] принял решение проводить на съезде новый состав комиссаров, Щастный в корне с этим не соглашался. Полагаю, что это свидетельствует о том, что довольно тонкими и дипломатическими приемами Щастный умел вести за собою старый состав Совкомбалта»[534].
В последний день своей работы, 24 мая, съезд дал наказ делегации, отправленной в Москву для «выяснения вопроса о дальнейшей судьбе флота»: «[Необходимо твердо] сказать, что флот будет взорван только после боя или когда станет ясно, что иного выхода нет. Назначение наград за взрыв кораблей недопустимо. Необходимо установление демаркационной линии [с немцами] при участии Совкомбалта. При отказе от установления демаркационной линии [немцами? руководством Советской России?] флот сам ее установит. Что в Брестском договоре о флоте?»[535]
На эти вопросы Л. Д. Троцкий ответил в письменном виде: 1) «флот может быть взорван лишь в случае крайней необходимости, когда нет других средств помешать захвату флота империалистами»; 2) государство обязано гарантировать идущим на рискованную операцию людям «что если бы они погибли при исполнении долга, их семьи, их родные – будут обеспечены соответствующими денежными вкладами»; 3) «Щастному был дан приказ добиваться установления демаркационной линии»; 4) «Брестский договор напечатан, и все могут с ним ознакомиться. Всякие утверждения, будто бы существуют какие-то тайные пункты о флоте, являются бесчестным измышлением белогвардейских агитаторов. Брест-Литовский договор обязывает наш флот остаться в портах. Но в случае нападения никакой договор не может лишить нас права и обязанности защищаться до последней капли крови»[536].
К этому можно добавить анализ еще одного конспекта А. М. Щастного, который он датировал 25 мая. Конспект озаглавлен: «Мотивы ухода (с поста командующего флотом? – К. Н.)». В качестве доказательств «разложения флота» в нем приводится, кроме прочих аргументов, «деятельность Г [лавного] К [омиссара]», «узурпация власти», «аморальное отношение к жертвам – Жемчужин», «Сакс в роли жандарма»[537]. Здесь следует отметить, что под главным комиссаром флота подразумевался назначенный 14 мая И. П. Флеровский, сменивший на этом посту Е. С. Блохина. Говоря об аморальном отношении к жертвам, А. М. Щастный имел в виду факт казни финскими белогвардейцами 9 мая 1918 г. в Гельсингфорсе остававшегося там с группой кораблей комиссара Б. А. Жемчужина и, по его мнению, отсутствие должной реакции на это со стороны советского правительства. Позднее, во время допроса по делу А. М. Щастного, бывший главный комиссар флота Е. С. Блохин сказал: «Я говорил с ним (А. М. Щастным. – К. Н.), он говорит, что как это ваши друзья ничего не предпринимают, ваши товарищи гибнут, а со стороны правительства шагов [протеста] нет […] мне было жалко Жемчужина как товарища, потому что мы спали вместе в одной каюте. Мне было обидно, что вы не дали никакого протеста»[538].
25 мая команды Минной дивизии приняли две резолюции, в которых говорилось о решимости защитить Н. Г. Лисаневича и Ф. У. Засимука от ареста, «использовав для этого в полной мере все доступные для Минной дивизии средства», а также выдвигались требования избрания нового Учредительного собрания и перевыборов в Советы[539]. Минная дивизия подняла знамя политического протеста. О масштабном недовольстве в Балтийском флоте 25–27 мая 1918 г. пишет А. В. Шмелев[540].
В конце мая А. М. Щастный был вызван в Москву и 27 мая арестован там, чуть ли не в кабинете Л. Д. Троцкого. Комиссар флота Е. С. Блохин тогда же был отстранен от занимаемой должности, а А. М. Щастного предали суду и 22 июня 1918 г. расстреляли. «Дело» А. М. Щастного стало первым политическим процессом над видным руководителем Красного флота, закончившимся расстрельным приговором.
При обыске у А. М. Щастного были отобраны, кроме других бумаг, шесть фотокопий делопроизводственных документов. Эти шесть документов имеют все признаки сходства с «документами Сиссона», детальное рассмотрение проблемы происхождения которых было проделано В. И. Старцевым и Г. Л. Соболевым[541]. Нет смысла пересказывать их работы, в которых окончательно доказан факт фальсификации этих документов и установлен их автор – литератор польского происхождения А. М. Оссендовский (Фердинанд Оссендовский). Напомним, что А. М. Оссендовский фальсифицировал документы о «германо-большевистском заговоре» в несколько приемов.
Сначала А. М. Оссендовский изготовил группу из 19 документов, которые были опубликованы в Ростове-на-Дону (находившемся со 2 декабря 1917 г. по 23 февраля 1918 г. под контролем антисоветских сил). Первым публикатором выступила газета «Приазовский край», а затем документы многократно переиздавались и копировались[542]. Эти документы были названы позднее американским агентом в Петрограде Э. Сиссоном «первой серией», под этим названием они и вошли в историю. Они имеют даты от 2 января 1914 г. (нов. ст.) до 2 октября 1917 г. В основном посвящены проблеме финансирования большевиков немецкой разведкой в период до Октябрьского вооруженного восстания.
Наиболее известной группой документов (52 единицы) являются собственно «документы Сиссона», купленные в первых числах марта 1918 г. американским полковником Э. Сиссоном у представителей Оссендовского в Петрограде и переправленные в США. Они имеют даты от 31 декабря 1917 г. по 27 февраля 1918 г. Один из них (посланный вдогонку) датирован 9 марта. Представитель А. М. Оссендовского рассказывал Э. Сиссону, что добыть эти документы удалось благодаря неразберихе, связанной с переездом Советского правительства в Москву[543]. Эти документы с обширными комментариями были опубликованы в США в октябре 1918 г. «Документы Сиссона» посвящены разоблачению большевиков как послушных марионеток немецкого Генерального штаба.
Следующая группа, из 39 единиц, никогда не была полностью опубликована. Ее обнаружил В. И. Старцев и дал ей название «документы Имбри-Аккермана», по фамилиям людей, связанных с покупкой этих документов и передачей их властям США. Они были куплены американцами 27 апреля 1918 г. и несут на себе даты от 3 марта до 10 апреля 1918 г.[544]. Эта группа развивает тему полной зависимости руководства большевиков от немцев.
Наконец, А. М. Оссендовский изготовил еще одну группу документов (36 единиц), список которых был представлен американскому вице-консулу Р. Имбри 28 апреля 1918 г., но которые не были им куплены[545]. Эти документы развивают тему деятельности немецких агентов на территории России против интересов США.
Кроме того, А. М. Оссендовский изготовил еще несколько документов, которые упоминаются в переписке американских дипломатов[546]. Среди них имеется официальное письмо, исходящее из Секции Р Разведывательного бюро германского Большого Генерального штаба, адресованное В. И. Ленину («Господину Председателю Совета Народных Комиссаров»), датированное 30 марта 1918 г., его исходящий № 1333. В нем немцы выражают удовлетворение по поводу отстранения главного комиссара Балтийского флота Н. Ф. Измайлова и выражают недовольство назначением на эту должность Е. С. Блохина, «так как Блохин числится в оборонческой группе бывшего Морского комиссара Дыбенко». На документе имеется резолюция М. Н. Скрыпник: «Пригласить т. Раскольникова для переговоров»[547]. Этот документ упоминал американский дипломат А. Буллард в своем меморандуме от 29 мая 1920 г.: «Новая информация, полученная нами в связи с делом адмирала Щастного, очень существенно подтверждает документы, опубликованные Комитетом общественной информации («первая серия». – К. Н.) и те, которые позднее были приобретены посольством («документы Сиссона» и документы «Имбри-Аккермана». – К. Н.)»[548]. Фотокопия немецкого документа № 1333 была изъята у А. М. Щастного и приобщена к делу[549]. Кроме этого документа, известного В. И. Старцеву, публикация следственно-судебного дела А. М. Щастного содержит еще пять аналогичных документов.
Первый из изъятых у А. М. Щастного документов, датированный 3 марта 1918 г., исходит из Секции Р Разведывательного бюро германского Генерального штаба, он имеет исходящий № 815 (см. приложение 16). В нем содержится требование к Совнаркому немедленно прекратить деятельность «народного комиссара по морским делам Дыбенко» и «матросов с военного транспорта «Океан» Мясникова, Забелло, Белозерова и Буданова, которые «не только противодействуют осуществлению плана приобретения Германским правительством кораблей Балтийского флота, но в сообществе с оборонческими анархическими группами готовят флот к военным действиям или самоуничтожению»[550].
О втором документе уже говорилось выше.
Третий документ исходит от «комиссара контрразведки Ив. Алексеева», адресован в «секретное отделение Высшего военного совета», датирован 9 апреля и имеет исходящий № 1427. В нем говорится о том, что немецкие агенты во главе с капитанами Миллером и Бахом навербовали в Кронштадте людей, которые готовы взорвать корабли, могущие принять участие в боевых действиях против немцев. Среди намеченных к взрыву – «Петропавловск», «Андрей Первозванный», «Рюрик» и «Петр Великий»[551].
Четвертый документ исходит из упоминавшейся выше Секции Р и адресован Г. Е. Зиновьеву («Председателю Совета народных комиссаров Петроградской коммуны»), он датирован 9 апреля и имеет исходящий № 1462. В нем говорится о том, что у немцев есть сведения о намерении группы матросов передать часть судов Балтийского флота финской Красной гвардии для защиты Выборга и Бьорке. «Считаем своим долгом указать, что этот акт будет признан нашим Верховным командованием достаточным поводом для оккупации Петербурга и требования полного разоружения Кронштадта и находящихся в порту военных кораблей», – говорилось в документе. Резолюция С. Гусева на документе гласила: «Сообщить копии в Морск [ую] Коллег [ию]»[552].
Пятый документ от той же Секции Р, адресованный В. И. Ленину, был датирован 10 апреля, исходящий № 1469. В нем выражалось беспокойство в связи с тем, что матросы Гаврилов, Салтыков и Дьячков ведут наблюдение за моряками-эстонцами на кораблях Балтийского флота. Целью этой тройки является разоблачение связей эстонцев с немецкими агентами, а также с командами ледоколов «Тармо» и «Волынец». Резолюция М. Н. Скрыпник: «М. Ю. Вызвать кого-ниб [удь] из коллегии. К [оми] с [са] р»[553].
Шестой документ представляет собой копию четвертого документа, «сделанную» 19 апреля[554].
Даже если рассматривать эти документы изолированно, бросается в глаза ряд противоречий.
Из первого документа следует, что существует план передачи кораблей Балтийского флота большевиками Германии и немецкое командование беспокоится, как бы «анархисты-оборонцы» не взорвали эти корабли или не оказали сопротивление при их передаче. Второй документ подтверждает первый, в нем высказывается подозрение, не причастен ли новый комиссар флота Е. С. Блохин к «оборонческой группе […] Дыбенко» (3 и 30 марта).
Третий документ сообщает, что уже немцы навербовали агентов для взрыва кораблей, которые могут выступить против них. Пятый документ подтверждает это – в нем немецкими агентами выступают матросы-эстонцы (9 и 10 апреля).
Четвертый (он же шестой) документ выражает беспокойство германского командования по поводу возможной передачи части кораблей Балтийского флота финской Красной гвардии (9 апреля, копия 19 апреля) и содержит угрозу оккупации Петрограда.
Если верить этим документам, то немцы в первых числах апреля радикально поменяли свои планы относительно Балтийского флота – в марте они хотели получить корабли и боролись с их возможным взрывом, а уже в апреле они не собираются приобретать корабли и сами вербуют агентов для их подрыва, причем настолько успешно, что для этого им хватает буквально несколько дней. Никаких мотивов для такого изменения позиции немецкого руководства не просматривается.
Если же исходить из того, что мы знаем о «кухне» Оссендовского, все становится на свои места. Его фирменным методом было подгонять фальсифицированные документы под свершившиеся события. К середине апреля стало очевидно, что почти все корабли Балтийского флота успешно перешли в Кронштадт и не были захвачены немцами в Гельсингфорсе. Если большевики были теми немецкими марионетками, которыми их хотел представить А. М. Оссендовский, они передали бы флот немцам в Гельсингфорсе. Поэтому фальсификатору потребовалось срочно изменить планы немецкого командования по поводу судьбы Балтийского флота.
Также обращает на себя внимание более чем странный список кораблей, намеченных к уничтожению. Среди них всего один из четырех новейших линкоров флота – «Петропавловск», один устаревший линкор «Андрей Первозванный» из трех имевшихся, единственный броненосный крейсер «Рюрик» и, самое смешное, не имевшее ни малейшей боевой ценности учебное судно «Петр Великий», построенное еще в 70-е гг. XIX в. К тому же этот корабль был переименован в «Республиканец» распоряжением коллегии ВМРК еще 10 ноября (ст. ст.) 1917 г., за пять месяцев до того, как его «заминировали» «немецкие шпионы»[555]. Видимо, А. М. Оссендовский взял первые попавшиеся «громкие» названия кораблей флота и вставил их в свое произведение. Если бы немецкие шпионы действительно собрались взрывать Балтийский флот, их первоочередной целью должны были бы стать новейшие линкоры – «Петропавловск», «Полтава», «Гангут» и «Севастополь», все прочие корабли флота имели значительно меньшую ценность. Забавно и то, что «Андрей Первозванный» значится среди намеченных к взрыву и укомплектованных навербованными в Кронштадте агентами в документе, датированном 9 апреля. В этот день он еще пробивался через льды Финского залива и пришел в Кронштадт лишь 10 апреля.
Все же указание на команды судов «Тармо» и «Волынец» показывает, что автор фальсификации пытался следить за происходящим на Балтике. Как уже говорилось выше, эти ледоколы были захвачены белыми финнами в конце марта 1918 г. В противоречии с действительностью, из пятого документа следует, что команды «Тармо» и «Волынца» состояли из германских агентов.
Обратим внимание и на то, что в документе № 2, датированном 30 марта, П. Е. Дыбенко назван «бывшим морским комиссаром», тогда как в действительности он был снят с этого поста 6 апреля. Вероятно, А. М. Оссендовский посчитал, что Л. Д. Троцкий был назначен в марте 1918 г. на пост наркоммора одновременно с назначением на пост наркомвоена.
Даже ничего не зная об истории появления «документов Сиссона», можно было сделать вывод о поддельности шести документов из портфеля А. М. Щастного. Тем не менее он хранил их у себя, и они стали одной из улик против него. Возникает закономерный вопрос – верил ли сам А. М. Щастный в то, что эти документы действительно исходят из немецкого Большого Генерального штаба или все же понимал их подложность, но пользовался ими для достижения нужного эффекта? Вряд ли можно будет когда-либо ответить на этот вопрос категорически. Также возникает вопрос о том, зачем он привез эти фотокопии в Москву? Явно не для того, чтобы передать их своему начальнику – наркому Л. Д. Троцкому, поскольку эти документы были изъяты у А. М. Щастного при обыске, а не переданы им наркому до ареста. Нельзя исключать, что он собирался показать эти документы кому-то из высокопоставленных моряков в Москве. По нашему мнению, А. М. Щастный использовал эти документы для того, чтобы лишний раз убедить собеседников в недопустимости поддержки большевистского правительства.
Важно и то, что за два дня до ареста А. М. Щастного, 25 мая 1918 г., разразился мятеж Чехословацкого корпуса, который показал, что предпочтительнее избыток подозрительности в отношении вооруженных формирований внутри страны, чем ее недостаток. Уже 11 июня для борьбы с чехословаками была объявлена частичная мобилизация в Поволжье и на Урале[556]. Нельзя не отметить и того, что расстрел А. М. Щастного произошел всего за две недели до убийства левыми эсерами германского посла В. Мирбаха и событий, вошедших в историю как левоэсеровский мятеж. Осуждение А. М. Щастного вызвало протест со стороны левых эсеров Н. О. Янушкевича и Вердникова и их выход из состава Верховного революционного трибунала, что не могло не наводить на мысли о сочувствии опальному флотоводцу со стороны левых эсеров. Кроме того, по мнению М. А. Елизарова, «главной военной силой» левоэсеровского мятежа в Москве 6 июля 1918 г. «был матросский чекистский отряд во главе с Д. И. Поповым (бежавшим потом к Н. И. Махно)»[557]. Постфактум мятеж Чехословацкого корпуса, оппозиция среди моряков Балтийского флота и левоэсеровский мятеж выстраивались в логичную цепь мер, направленных на свержение Советской власти, причем моряки оказывались главной ударной силой многих из таких предприятий.
Достоверность обвинению А. М. Щастного придавало еще и то, что 30 мая был вынесен протест Совета флагманов Балтийского флота против его ареста[558]. Высшее профессиональное руководство флота высказало солидарную позицию, шедшую вразрез с действиями Советской власти, но при этом совпадавшую с позицией части рядовых матросов, что делало эту демонстрацию еще опаснее. Назначенные на место Е. С. Блохина комиссарами Балтфлота И. П. Флеровский и С. Е. Сакс 3 июня просили Троцкого не наказывать своего предшественника, находя его «политически безвредным»[559]. Учитывая подразумеваемое противопоставление, И. П. Флеровский и С. Е. Сакс не подвергали сомнению то, что А. М. Щастный был политически вреден.
Характерно, что спустя несколько дней после ареста А. М. Щастного был издан приказ Л. Д. Троцкого от 30 мая 1918 г. по военному и морскому ведомствам о необходимости быстрого и точного исполнения распоряжений начальства всеми служащими[560].
После ареста А. М. Щастного продолжались волнения в Минной дивизии, связанные с забастовками на Обуховском и Путиловском заводах. 21 июня три эсминца Минной дивизии были разоружены под угрозой применения силы – отряда из 500 матросов из Кронштадта и с канонерской лодки «Хивинец». Были арестованы лидеры выступления – матросы П. Г. Земский и П. Смирнов. Н. Г. Лисаневич и Ф. У. Засимук скрылись[561]. Фоном для этих событий послужило убийство М. М. Володарского 20 июня и активные попытки правых эсеров поднять рабочих и матросов Петрограда на восстание[562].
Приговор по делу А. М. Щастного никогда не был секретным. Он звучал так: «Именем Российской Социалистической Федеративной Советской Республики Революционный трибунал при ВЦИК Советов рабочих, крестьянских, солдатских и казачьих депутатов, заслушав в открытых заседаниях своих от 20 и 21 июня 1918 г. и рассмотрев дело по обвинению бывшего начальника морских сил Балтийского флота гр. Алексея Михайловича Щастного, 37 лет, признал доказанным, что он, Щастный, сознательно и явно подготовлял условия для контрреволюционного государственного переворота, стремясь своею деятельностью восстановить матросов флота и их организации против постановлений и распоряжений, утвержденных Советом Народных Комиссаров и Всероссийским Центральным Исполнительным Комитетом. С этой целью, воспользовавшись тяжким и тревожным состоянием флота, в связи с возможной необходимостью, в интересах революции, уничтожения его и кронштадтских крепостей, вел контрреволюционную агитацию в Совете комиссаров флота и в Совете флагманов: то предъявлением в их среде провокационных документов, явно подложных, о якобы имеющемся у Советской власти секретном соглашении с немецким командованием об уничтожении флота или о сдаче его немцам, каковые подложные документы отобраны у него при обыске; то лживо внушал, что Советская власть безучастно относится к спасению флота и жертвам контрреволюционного террора; то разглашая секретные документы относительно подготовки на случай необходимости взрыва Кронштадта и флота; то ссылаясь на якобы антидемократичность утвержденного СНК и ЦИК Положения об управлении флотом, внося, вопреки этому Положению, в Совет комиссаров флота на разрешение вопросы военно-оперативного характера, стремясь этим путем снять с себя ответственность за разрешение таких вопросов; то попустительствовал своему подчиненному Зеленому в неисполнении распоряжений Советской власти, направленных к облегчению положения флота, и замедлил установление демаркационной линии в Финском заливе, не исполняя своей прямой обязанности отстранения таких подчиненных от должности; то под различными предлогами на случай намеченного им, Щастным, переворота задерживал минную дивизию в Петрограде; и всей этой деятельностью своей питал и поддерживал во флоте тревожное состояние и возможность противосоветских выступлений. Принимая во внимание, что вся эта деятельность Щастного проявлялась им в то время, когда он занимал высокий военный пост и располагал широкими правами во флоте Республики, Трибунал постановил: считая его виновным во всем изложенном, расстрелять. Приговор привести в исполнение в течение 24 часов»[563].
Вокруг осуждения А. М. Щастного быстро возник ряд антибольшевистских мифов. Получили распространение цитаты, якобы из приговора по этому делу, которые ничего общего не имеют с его текстом. Например, известный собиратель слухов о красном терроре С. П. Мельгунов приводит такую цитату: «Щасный (так в тексте. – К. Н.), совершая геройский подвиг, тем самым создал себе популярность, намереваясь впоследствии использовать ее против советской власти». […] 22-го мая (так в тексте. – К. Н.) Щасный был расстрелян «за спасение Балтийского флота»[564]. Согласно одному из вариантов мифа, А. М. Щастный был близок к разоблачению большевиков как германских агентов, собирающихся уничтожить Балтийский флот в угоду немцам, за что и был казнен[565]. Согласно другому варианту, он был расстрелян в связи с происками англичан, а большевики выступают уже как агенты Великобритании[566].
Исходя из того, что мы знаем о ситуации в стране весной – летом 1918 г., представляется, что все пункты обвинительного приговор в отношении А. М. Щастного соответствовали реальности и не были вымыслом. Он попытался в апреле – мае 1918 г. действовать теми методами, которые имели успех осенью 1917 г., когда с опорой на матросские массы можно было диктовать свою волю властям. Но время изменилось. Бурный всплеск стихийного демократизма сменился тенденцией к централизации.
Попытка политической деятельности А. М. Щастного провалилась.