В 100-летнюю годовщину революции 1917 г. настало время подведения хотя бы промежуточных итогов тогдашних политических процессов, которые оказали очевидное влияние на всю последующую историю человечества.
Революционный процесс в России 1917 г. имел целый ряд характерных черт. Прежде всего, ему был свойствен радикализм и решительность. Видимо, это связано с такими особенностями развития страны, как поздняя отмена крепостного права, недостаточное развитие капитализма, большая неравномерность развития страны. В социальных институтах страны сочетались черты, характерные как для феодального, так и для капиталистического общества. Все это умножалось на ускорение политических и экономических процессов, характерное для стран догоняющего развития.
В 1917 г. Балтийский флот оказался важным политическим фактором. Как матросы, так и офицеры флота пытались влиять на ситуацию в стране доступными для них способами.
Значительная часть матросов русского флота происходила из крестьян, впитав с детства общинные традиции и порядки. Многие матросы до службы были рабочими крупных современных производств, знакомыми с техническими новинками и с борьбой за свои экономические и политические права. Во время военной службы, затянувшейся для некоторых из-за Первой мировой войны до 8 лет, матросы пытались вырабатывать собственное отношение к происходящим событиям, в их среде формировались лидеры, которые часто играли важную роль в событиях революции.
Вопрос о степени политической зрелости моряков русского флота нуждается в дополнительном изучении. Мы полагаем, что перспективным путем стало бы изучение деятельности на флоте тех революционных организаций, которые недостаточно изучались в советской историографии – прежде всего эсеров, анархистов и меньшевиков. Представляется, что влияние эсеров, и особенно анархистов, на матросскую массу в 1917–1918 гг. было достаточно серьезным.
В современной историографии есть тенденции преувеличивать степень политической самостоятельности матросов, превращать их стихийные и зачастую слабо оформленные протестные настроения в сложившуюся систему политических взглядов. Например, в докторской диссертации М. А. Елизаров пишет: «При этом матросы действовали как самостоятельная политическая сила, независимая от своих союзников по Октябрьскому восстанию – большевиков»[567]. На наш взгляд, он неправомерно ставит вровень «матросов» и «большевиков» и обрисовывает военных моряков как оформленную политическую группировку.
Правильнее было бы рассматривать матросов как специфическую социально-профессиональную группу, проявившую в определенный исторический момент большую активность, но в то же время претерпевшую серьезные внутренние изменения. Эти изменения носили качественный характер. Трудно себе представить, как можно оценить численность и судьбу того небольшого процента моряков, которые не были вождями, но и не «тянулись в хвосте» массы, а активно участвовали в революционных событиях 1917 г. – начала 1918 г. Именно это активное меньшинство матросов и создало образ «красы и гордости революции». Характерные черты этой группы как современники, так и потомки переносили на всех людей, одетых в форменки и бушлаты. По нашему мнению, феномен матросов революционного флота прекратил свое существование весной – летом 1918 г. Безусловно, среди тех, кто служил на флоте в 1919–1921 гг., было множество матросов, служивших и в дореволюционное время, и в 1917 г. Но «дрожжи», «закваска» революционных моряков 1917 г. к 1921 г. уже занимали те или иные должности в Красной армии, в советском аппарате, кто-то сложил головы на полях Гражданской войны, кто-то оказался в подполье как анархист или эсер.
В этом плане матросы ближе к такой группе, как, например, рабочие Петрограда. Их состав не оставался неизменным от Февраля 1917 г. до окончания Гражданской войны, поскольку часть рабочих-активистов заняла руководящие посты в партии, государственном аппарате, вооруженных силах, часть рабочих разъехалась из города в поисках пропитания, кто-то умер. Поэтому некорректно оперировать без всяких оговорок понятием «рабочие Петрограда» и анализировать их политическую позицию, как если бы состав этой группы был неизменным.
Матросы были еще более подвижной группой, чем рабочие. Напомним, что к началу 1917 г. на Балтийском флоте служило около 80 тыс. матросов, а к лету 1918 г. их осталось 15–16 тыс. Последующий призыв во второй половине 1918–1920 г. довел численность Балтфлота до 20 тыс. человек в начале 1921 г. В любом случае абсолютно неверно считать матросскую массу неизменной величиной в революции.
Лидеры революционных матросов, прежде всего П. Е. Дыбенко, показали себя людьми, которых не пугала перспектива оказаться во главе морского ведомства, а после – и в непосредственной близости от государственного кормила. Моряки были проникнуты стихийно-демократическими настроениями, поэтому глубоко закономерно то, что П. Е. Дыбенко и его матросский отряд стали символом идеи революционной добровольческой армии и символом ее краха в конкретных условиях России начала 1918 г. Рост и упадок политического влияния матросов представлял собой характерный пример развития революционного процесса. Учиться демократии можно только на собственных ошибках, а для этого нужно время. В 1917–1918 гг. история не отпустила спокойного периода для этого. Обострившаяся социальная борьба потребовала немедленного создания боеспособных армии и флота, что могло быть осуществлено только на старых организационных принципах дисциплины и субординации, с опорой на специалистов военного дела – офицеров. Это был диалектический процесс – естественное стремление к социальной справедливости, народной демократии наталкивалось на объективные границы, как в смысле соотношения классовых сил, так и в виде конкретной исторической обстановки.
На примере офицерства русского флота в 1905–1917 гг. можно проследить процесс разрушения сословных структур, который был ускорен Первой мировой войной, далеко двинут вперед Февральской революцией и окончательно завершен в ноябре 1917 г. Аналогичные процессы развернулись во время Первой мировой войны практически во всех странах, которые в ней участвовали. Вооруженные силы всех государств мира вынуждены были перейти на новые принципы комплектования офицерского корпуса, когда высокое происхождение и элитное образование перестали быть определяющими. На первый план вышли новые ценности – личные способности и политическая лояльность. В России этот процесс был радикально ускорен в конце 1917 г., с отменой военных чинов и упразднением старых армии и флота, что позволило начать строительство Красной армии и флота, в определенной степени, с чистого листа. В других странах изменения происходили в разном темпе, значительно медленнее, чем в России, но процесс развивался в сторону демократизации офицерского корпуса.
Офицерский корпус русского флота до 1917 г. представлял собой структуру, изучение которой позволяет сделать ряд важных наблюдений над трансформацией в условиях капиталистических отношений социально-профессиональной группы, сложившейся в эпоху феодализма. То обстоятельство, что морское офицерство было призвано управлять сложнейшими механизмами, находившимися на острие технического прогресса, делает морской офицерских корпус еще более интересным объектом для наблюдения.
Политическая роль флотского офицерства в 1917 г. была своеобразной. Если в 1825 г. офицерство проявило себя как сила, способная возглавить политическое движение, то в начале XX в. оно оказалось «в хвосте» событий. Матросы были менее образованны, но проявили бо́льшую политическую зрелость, чем офицеры. Особенностью поведения политически активных офицеров Балтийского флота в конце 1917 – начале 1918 г. было стремление подстроиться под стихийно-демократические настроения матросов и использовать их в собственных целях. Этот процесс происходил по единой схеме, образцом которой могут быть события в Мурманске весной 1918 г. и в Баку в июле – августе того же года. По этому сценарию развивались события в Петрограде, но арест А. М. Щастного и провал выступления Минной дивизии позволил не допустить развития ситуации по мурманскому или бакинскому образцу.
Ликвидация самостоятельных матросских отрядов в апреле – июле 1918 г. привела к резкому падению реального политического веса матросов и их лидеров. Снятие Дыбенко с поста наркома по морским делам и суд над ним были символической точкой в короткой истории моряков военного флота, примеривших на себя роль преторианцев революции.
Расстрел А. М. Щастного – такая же символическая точка в другом политическом процессе, в том процессе, который начался еще до Первой мировой войны совещаниями «младотурок» Морского Генерального штаба. Звеньями этой цепи стали интриги группы Черкасского – Ренгартена в конце 1916 – начале 1917 г., попытки «совета флагманов Свеаборгского рейда» повлиять на обстановку в Гельсингфорсе в октябре – ноябре 1917 г., интриги в Кронштадте, когда А. М. Щастный пытался убедить моряков в том, что большевики являются немецкими агентами, и плавно подводил дело к «морской диктатуре Балтийского флота». Расстрел А. М. Щастного означал крах надежд части офицерства на то, что им удастся сравнительно быстро повернуть революционный процесс в приемлемое для них русло.
Несомненно, что все эти процессы еще нуждаются в дальнейшем изучении.