Важнейшим политическим фактором российской жизни ноября 1917 г. – февраля 1918 г. была незавершенная Первая мировая война и тянувшиеся переговоры с немцами. В этой монографии нет необходимости подробно освещать ход переговоров. Заметим лишь, что вплоть до 30 декабря 1917 г. не только у широкой публики, но и у советского правительства оставалась надежда на мир без аннексий при определении статуса Польши и Прибалтики на свободных референдумах. 30 декабря глава германской делегации генерал Гофман категорически отверг подобную перспективу. В то же время революционное движение в Германии и Австро-Венгрии пока себя не проявляло. Начал вырисовываться «похабный» мир. 8 января В. И. Ленин на совещании членов ЦК и партийных работников оглашает «Тезисы по вопросу о немедленном заключении сепаратного и аннексионистского мира»[449]. Хотя они были опубликованы лишь в конце февраля, но позиция В. И. Ленина стала известна. Возникла дискуссия о заключении мира. Заметим, что в этих тезисах косвенно упомянут и Балтийский флот. Среди причин того, что вооруженные силы неспособны немедленно вести войну, был и такой: «Вследствие полной невозможности защитить побережье от Риги до Ревеля, дающей неприятелю вернейший шанс на завоевание остальной части Лифляндии, а затем Эстляндии и на обход большей части наших войск с тыла, наконец на взятие Петрограда»[450]. Боеспособность Балтийского флота В. И. Ленин справедливо оценил как низкую.

15 января (ст. ст.) начинается белогвардейское восстание в Финляндии. Белогвардейцы в первую очередь напали на казармы русских войск и флота для захвата оружия. Центробалт обсуждал вопрос о восстании 18 января и отреагировал на это резолюцией 19 января, которая, кроме призывов общего характера, содержала лишь требование вооружить моряков стрелковым оружием[451]. Ситуацию хорошо ухватил матрос П. П. Сурков, который сказал: «Грустно и печально смотреть на всю происходящую картину настоящего момента, когда наши братья сидят уже в тюрьмах и на баррикадах истекают кровью, а мы делаем бег на месте и мер никаких не принимаем»[452]. Обращает на себя внимание тот факт, что 19 января, когда Дыбенко выступал на заседании Центробалта, ему не было задано вопросов по поводу борьбы с финскими белогвардейцами, которые не только вели гражданскую войну, но и нападали на части русского флота. Единственное, что 21 января было постановлено не выдавать оружия морякам, уходящим в запас, поскольку оно необходимо для самообороны флота в Финляндии[453]. Правда, несколько скрашивало картину то, что 14 января в Гельсингфорсе власть взяли красные финны.

28 января германская делегация в Бресте предъявила ультиматум, а Л. Д. Троцкий сделал свое знаменитое заявление о прекращении войны и демобилизации армии без подписания мирного договора.

Через 6 дней, 16 февраля (нов. ст.), немцы заявили о возобновлении военных действий, а еще через два дня, 18 февраля, они перешли в наступление.

Сложилась ситуация, которая объективно требовала усиления единоначалия. 15 февраля (нов. ст.) П. Е. Дыбенко докладывал в Совнаркоме о стратегическом положении на море в случае активных действий Германии. К сожалению, текст этого доклада до сих пор не разыскан[454]. В тот же день П. Е. Дыбенко послал в Военный отдел Центробалта запрос о боеспособности флота и о том, «можно ли рассчитывать, что некоторая и достаточная часть флота будет в состоянии в каждый данный момент выйти на Центральную позицию и обороняться в случае наступления германского флота?»[455]. Ответ на эту телеграмму был более чем неутешительным: «Вобалт (Военный отдел Центробалта. – К. Н.) считает, что ваше указание на необходимость готовности достаточной части флота в каждый данный момент выйти на Центральную позицию и обороняться в случае наступления германского флота находится в полном противоречии с последним заявлением 28 января мирной делегации в Бресте о прекращении войны и с декретом о переходе флота на вольный найм. Какие-либо распоряжения о необходимости боевых действий флота должны быть объявлены декретом Совета Народных Комиссаров с отменою демобилизации, вольного найма и вызова людей из отпусков, что, по мнению Вобалта, теперь невыполнимо»[456]. Этот ответ содержал в себе не только сомнения в боеспособности флота, в нем содержалось сомнение в праве Дыбенко как народного комиссара отдавать распоряжения, обязательные для исполнения.

Во второй половине февраля был предпринят ряд мер по хоть какому-нибудь усилению боеготовности флота и выводу кораблей и имущества из Ревеля в Гельсингфорс. 22 февраля был опубликован декрет «Социалистическое отечество в опасности», авторство текста которого приписывал себе Л. Д. Троцкий. Началось формирование красногвардейских отрядов. Мы полагаем, что вместе с этим у руководства Советской России возникла некоторая надежда, что с помощью энтузиазма удастся преодолеть этот кризис и отбиться от немцев. Сторонники революционной войны получили шанс доказать правильность своих взглядов и на практике возглавить военные структуры.

По данным историка М. А. Елизарова, П. Е. Дыбенко приезжал в Гельсингфорс в конце февраля 1918 г. «Состоявшееся в Мариинском дворце 24 февраля пленарное заседание Центробалта совместно с представителями всех местных комитетов в целом одобрило политику мира ВЦИК и СНК. П. Е. Дыбенко с лозунгом революционной войны и другие его сторонники остались в меньшинстве»[457]. Однако среди протоколов Центробалта отсутствует протокол данного заседания, причем под № 33 значится протокол заседания от 22 февраля, а под № 34 – от 25 февраля. В протоколе ЦКБФ от 22 февраля упоминается решение «собрать пленарное заседание местных судовых комитетов и командного состава в Мариинском дворце сего 23 февраля в 9 часов утра»[458]. П. Е. Дыбенко мог выступать в эти дни в Гельсингфорсе только 23 февраля на этом собрании, которое не являлось заседанием Центробалта. В любом случае 28 февраля в Гельсингфорсе началось формирование матросских партизанских отрядов для обороны от «наступления германских отрядов белой гвардии»[459].

1 марта П. Е. Дыбенко двинулся на немцев по южному берегу Финского залива, оповестив об этом всех по радио: «Сегодня выступает отряд тов. Дыбенко, объявивший красный террор немецкой буржуазии. В отряд вошли матросы, пехотные части, артиллерия и кавалерия. Отряд будет действовать партизански. Вся Балтика, Северная Россия и Сибирь спешно формируют отряды, которые входят в этот отряд. Всех отпускных и демобилизованных солдат отряд будет привлекать в свои ряды. Всем трусам смерть! Да здравствует революционная война!»[460]

Моряки рассчитывали меньше чем за сутки добраться до Ревеля и овладеть им с помощью устаревшего линкора «Республика» (бывший «Император Павел I»). Об этом говорят переговоры по прямому проводу комиссара Центробалта И. Ф. Азарова (в Петрограде) с Н. Ф. Измайловым (в Гельсингфорсе) 1 марта: «[Азаров: ] отряду тов. Дыбенко до Ревеля придется идти не менее как 18 час., поэтому он прибудет до Ревеля завтра вечером или же ночью. [Измайлов: ] Примем [меры] как можно скорее послать «Республику». А теперь сообщите, как обстоят дела о мире и также, хотя немного, подчеркните – [в] Петрограде. [Азаров: ] В Петрограде организовалась армия до 100 тыс. [человек]. Настроение приподнятое»[461]. В эти дни циркулировали самые чудовищные по своей нелепости слухи, укреплявшие решимость вести революционную войну. 25 февраля на заседании Центробалта прозвучало заявление матроса А. С. Штарева о том, что «Красная гвардия Польши и Эстляндии объявила красный террор, и все вошедшие [на эту территорию] немецкие части вырезаны, и мир, по всей вероятности, ввиду изменившихся обстоятельств, заключен не будет»[462]. На какие-то подобные сообщения опирались в своем планировании И. Ф. Азаров и П. Е. Дыбенко. Несомненно, что информация о готовности в Петрограде стотысячной армии должна была сильно поднять настроение.

В ночь на 2 марта из Нарвы в Петроград поступило сообщение, что после прибытия туда отряда П. Е. Дыбенко «положение Нарвы из критического превратилось в благополучное, и даже сильно боевое, ибо балтийцы после закуски сейчас же двинутся в поход»[463].

Верховное командование поддержало П. Е. Дыбенко в его шапкозакидательских планах. 3 марта 1918 г. его отряду была поставлена такая задача: «Со стороны отряда отважных балтийских моряков ожидается развитие самых энергичных партизанских действий против Йевве (станция в 39 верстах к западу от Нарвы. – К. Н.), с глубоким обходом с юга, во фланг и тыл с тем, чтобы единым молодецким напором отбросить наглого врага на Везенберг (99 верст к западу от Нарвы. – К. Н.) и тем обеспечить подготовку обороны в районе Нарвы […] На отряд балтийских моряков возлагаются дальнейшие задачи – энергичное продвижение на запад, дабы совместными действиями флота с моря и отряда с суши овладеть крепостной твердыней – Ревелем»[464]. Если первая задача была хоть в какой-то степени реальной, то вторая – явной авантюрой.

Запутывало дело то, что П. Е. Дыбенко являлся наркомом по морским делам. А в той же телеграмме начальника штаба Верховного главнокомандующего бывшего генерала М. Д. Бонч-Бруевича от 3 марта содержалась информация о назначении бывшего генерала Д. П. Парского начальником Нарвского оборонительного района, причем приказ об этом следовало «прочесть во всех частях отряда Нарвского оборонительного района». Далее в ней говорилось: «Для согласования и единства действий согласно приказу [Комитета] революционной обороны Петрограда в Нарвском оборонительном районе все приказы и распоряжения могут исходить только от начальника Нарвского отряда и отрядных комиссаров. И все другие части и отряды, попадающие в Нарвский район, подчиняются общему порядку оборонительного района»[465]. Телеграмма не содержала прямого приказа П. Е. Дыбенко подчиниться Д. П. Парскому, но весь ее смысл был в том, что Д. П. Парский должен быть единственным и единоличным командующим в районе Нарвы. Кроме того, нельзя не учитывать, что телеграмма исходила от начальника штаба Верховного главнокомандующего М. Д. Бонч-Бруевича, но ссылалась на решение Комитета революционной обороны Петрограда. Учитывая статус П. Е. Дыбенко как народного комиссара, у него были все основания не подчиниться этому странному распоряжению. Вообще складывается впечатление, что в данном случае, кроме понятного фактора неразберихи, торопливости и шапкозакидательства, имела место интрига, направленная против П. Е. Дыбенко, причем не столько лично, сколько как одного из самых ярких носителей идеи революционной добровольческой армии.

Отрезвление было весьма жестоким. 3 марта 1918 г. моряки еще вели бои с немцами на равных. «Враг продолжал развивать наступление на Нарву. Одна колонна его войск продвигалась вдоль железной дороги, другая – севернее по шоссе. Части противника, наступавшие вдоль железной дороги, завязали встречный бой с подошедшим сводным краснофлотским отрядом (около 1000 человек) под командованием П. Е. Дыбенко, поддерживавшимся огнем железнодорожной батареи в составе двух орудий. Бой шел с большим напряжением и ожесточением. Наши войска неоднократно переходили в контратаки. Матросы сражались геройски, но, слабо обученные (наступали колоннами), они несли большие потери от огня противника, занимавшего командные высоты к востоку от ст. Вайвара (23 версты к западу от Нарвы. – К. Н.). Однако все атаки противника с фронта были отбиты. Сводный отряд вынужден был отойти лишь после того, как наступавшая севернее колонна противника сбила оборонявшиеся там отряды и создала угрозу обхода с тыла. Около 15 часов северная колонна немецких войск вышла к высотам в 5 км северо-западнее Нарвы, где была остановлена упорным сопротивлением красноармейских отрядов. Противник, потеряв в бою несколько десятков самокатчиков, подтянул артиллерию, но продвинуться дальше в этот день не смог. Было остановлено также наступление вражеской колонны, двигавшейся вдоль железной дороги»[466]. Позднее, по словам С. В. Старикова, «возникли разногласия между Дыбенко и генералом Д. П. Парским, начальником Нарвского оборонительного участка. Последний требовал наступления. Видя состояние своего отряда и явное превосходство противника, Дыбенко отказался его выполнять, обвинил бывшего царского генерала в том, что он специально поставил его отряд в трудное положение, не обеспечив артиллерийской поддержкой. Вечером 3 марта Дыбенко отдает приказ об отступлении к Ямбургу основных сил с тем, чтобы укрепиться и вести бои дальше. В день подписания Брестского мира советские части оставили Нарву под давлением превосходящих сил противника»[467]. Позднее Д. П. Парский напишет: «Оставление Нарвы произошло преимущественно потому, что не было общего руководства и связи в действиях, оттого, что слабо или даже вовсе почти неподготовленные отряды водили в бой неумело и они несли излишние потери (больше других потерпели матросы); наконец, на настроение войск оказало, по-видимому, известное влияние и создавшееся тогда положение как бы между войной и миром, что волновало людей и способствовало уменьшению их стойкости»[468]. М. Д. Бонч-Бруевич упомянул об издевательской телеграмме П. Е. Дыбенко: «Сдал командование его превосходительству генералу Царскому»[469], но не уточняет времени получения данной телеграммы. Матросы оставили Нарву, а М. Д. Бонч-Бруевич отдал приказ их разоружить, «что едва не вызвало кровопролития на [Гатчинском (?)] вокзале»[470].

Есть сведения о бое отряда П. Е. Дыбенко у станции Корф, в 14 верстах к западу от Нарвы, еще 4 марта. Лишь вечером этого дня Дыбенко отдал приказ об отходе за реку Нарова[471]. Поэтому считать, что Нарва была оставлена «в день подписания Брестского мира», т. е. 3 марта, неверно. В исторической литературе нет единства мнений по поводу того, в какой именно момент П. Е. Дыбенко уехал с фронта, когда и как именно случился роковой перелом в настроении матросского отряда, приведший к его бегству. Заметим, что вопросы о личном участии П. Е. Дыбенко в боях под Нарвой, о хронологии этих событий в значительной степени остаются открытыми.

После возвращения из-под Нарвы положение П. Е. Дыбенко резко изменилось. В глазах В. И. Ленина он окончательно потерял доверие. Более того, если раньше моряки могли рассчитывать на почтительное к себе отношение со стороны властей, поскольку были их лучшей вооруженной опорой, то теперь они потеряли репутацию волшебной палочки для решения любых задач, связанных с насилием. На место «гвардии революции» выдвинулись латышские стрелки, отличавшиеся гораздо более крепкой дисциплиной, чем матросы. После событий под Нарвой «незамедлительно была создана следственная комиссия под председательством Н. В. Крыленко, члена коллегии Наркомюста. Пока шло следствие, Дыбенко занимался текущими делами в Совнаркоме»[472].

На VII съезде РКП (б) 7 марта В. И. Ленин, оценивая события под Петроградом, говорил, что «лучшие матросы и путиловцы, при всем своем великом энтузиазме, оказывались одни, когда получился неслыханный хаос, паника, заставившая войска добежать до Гатчины»[473]. Это было явным «камнем в огород» П. Е. Дыбенко и его моряков.

В эти дни происходит поворот советского руководства в сторону «военспецов». 9 марта 1918 г. СНК принимает решение о создании комиссии военных специалистов в составе двух генералов – Ю. Н. Данилова и А. И. Андогского и адмирала В. М. Альтфатера «для представления по возможности не позднее 15 марта […] плана организации военного центра для реорганизации армии и для создания мощной вооруженной силы на началах социалистической милиции и всеобщего вооружения рабочих и крестьян»[474]. По мнению М. А. Молодцыгина, план создания милиционной армии был дипломатическим камуфляжем, с целью убедить руководство Германии в том, что Россия не сможет создать серьезные вооруженные силы в ближайшем будущем[475]. Однако это соображение не умаляет того факта, что В. М. Альтфатер – единственный представитель флота в этой тройке. Кроме того, только В. М. Альтфатер сохранил верность Советской власти, а оба его сотоварища по комиссии вскоре перешли на сторону белых. Это обстоятельство впоследствии должно было еще выше поднять авторитет Альтфатера в глазах руководителей Советской России.

Л. Д. Троцкий

На этом же заседании СНК был избран Временный исполнительный комитет СНК (Совет пяти народных комиссаров) для создания непрерывности работы правительства. В него вошли: большевики В. И. Ленин, И. В. Сталин, Л. Д. Троцкий, левые эсеры П. П. Прошьян и В. А. Карелин. Там же было принято решение об отстранении от своих постов Н. В. Крыленко и Н. И. Подвойского. Решение это было принято Временным исполнительным комитетом СНК, созданным 20 февраля, причем из пяти членов этого чрезвычайного органа на заседании присутствовали только трое: В. И. Ленин, И. В. Сталин, В. А. Карелин[476]. Через пять дней, как указывает М. А. Молодцыгин, «13 марта 1918 г. Совнарком (видимо, «Совет пяти») принял решение, имевшее немалое значение в истории военного строительства. Оно было опубликовано в «Известиях ВЦИК» за 14 марта. Данным постановлением член Высшего Военного Совета К. И. Шутко по его просьбе освобождался от занимаемой должности, на которую назначался Л. Д. Троцкий (с одновременным исполнением обязанностей Председателя этого Совета). Н. И. Подвойский, «согласно его ходатайству», был освобожден от должности народного комиссара по военным делам – таковым назначался Л. Д. Троцкий, освобожденный с поста наркома по иностранным делам. Должность Верховного главнокомандующего «согласно предложению, сделанному товарищем Крыленко», Совнаркомом была упразднена»[477]. Другими словами, отставке Н. В. Крыленко и Н. И. Подвойского был придан рутинный характер, она потеряла вид наказания, превратившись в обычную перестановку руководящих кадров.

П. Е. Дыбенко не склонил голову перед неизбежным и не стал делать вид, что он уходит добровольно. Он был исключен из партии на заседании ЦК 15 марта с формулировкой: «заслушав сообщения о поведении Дыбенко под Нарвой, при проезде из Петрограда в Москву, пьянстве»[478]. Существует мнение, что в этой формулировке П. Е. Дыбенко обвинялся в пьянстве во время переезда правительства из Петрограда в Москву. Мы полагаем, что в этой фразе содержатся три обвинения и требует отдельного изучения вопрос о том, в чем провинился П. Е. Дыбенко при переезде правительства? Возможно, это обвинение связано с тем, что поезд, в котором ехал В. И. Ленин, встретился на станции Малая Вишера с эшелоном, в котором ехали анархиствующие матросы. Латышские стрелки, охранявшие правительственный состав, загнали их в вагоны под угрозой оружия[479]. Вероятно, вина П. Е. Дыбенко заключалась в том, что он не смог навести порядок среди моряков.

Через несколько часов после исключения П. Е. Дыбенко из партии должно было состояться голосование на IV Съезде Советов по вопросу о ратификации Брестского мира. Дыбенко был одним из подписавших «Декларацию группы коммунистов (большевиков), противников заключения мира». С целью сорвать какую-то акцию П. Е. Дыбенко на съезде он был 16 марта арестован и на двое суток изолирован (о чем сам вспоминал несколько позднее). Вскоре его освободили, передав на поруки А. М. Коллонтай. В конце марта он пытался добиться разрешения выехать из Москвы, но не получил его.

6 апреля пост народного комиссара по морским делам занял Л. Д. Троцкий, назначенный наркомвоеном еще 14 марта. Он считал назревшей мобилизацию «всех необходимых сил, которые в настоящих тяжелых условиях могли бы сделать все, что возможно для спасения и реорганизации наших морских сил»[480]. П. Е. Дыбенко лишился государственного поста, но не сложил оружия.

Несмотря на то что он находился на поруках, П. Е. Дыбенко 16 апреля прибыл с отрядом матросов в Самару. Вслед за ним полетела телеграмма с распоряжением об аресте. 19 апреля эта телеграмма была опубликована в газетах. Это поставило самарские власти, во главе с председателем Самарского губкома РКП (б) В. В. Куйбышевым, в очень тяжелое положение, поскольку арест П. Е. Дыбенко мог произойти только после разоружения его отряда, а для этого не было сил. Он подал в Самарский губком протест против своего ареста, этот документ был напечатан в местных газетах, в частности, в органе местных эсеров-максималистов «Трудовая республика». П. Е. Дыбенко писал: «Ввиду того, что в местной прессе опубликована телеграмма особой следственной комиссии под председательством г. Крыленко о задержании и аресте бежавшего бывшего народного комиссара Дыбенко и доставлении его под усиленным конвоем в распоряжение следственной комиссии в гор. Москву, заявляю, что подобного рода телеграмма является злым вымыслом комиссии и в частности господина Крыленко, так как перед отъездом из г. Москвы мною было подано заявление в Центральный Исполнительный Комитет через тов. Юрина о том, что комиссия явно затягивает ведение следствия, подыскивая каких-то свидетелей, и из-за допроса 2 или 3 свидетелей в последний момент совершенно приостановила следствие. Я уезжаю из Москвы, причем обязуюсь явиться на суд и дать публично перед народом и своими избирателями точный отчет о своей деятельности. Причем мною было предъявлено требование к следственной комиссии дать гарантию, что все доносчики комиссары и вообще Совет Народных Комиссаров обязан дать перед народом отчет не в митинговой речи, а дать деловой и денежный отчет. Г. же Крыленко, который ныне ведет следствие по явно вымышленному в отношении меня якобы тягчайшему преступлению и в оставлении гор. Нарвы, до сих пор, оставив пост Главковерха и Верхоглава, не дал перед страной отчет о своей деятельности и оставлении всего фронта, а потому заявляю, что подчиниться требованию комиссии под председательством г. Крыленко я отказываюсь, но явлюсь, никуда не скрываясь, дать отчет перед съездом и страной. Являться же на суд перед лицом тех, кто сам не дал отчета перед народом и страной о своей деятельности, считаю излишним и признаю только суд над собою съезда или же публичный перед своими избирателями и народом. Гор. Самара, апреля 19 дня 1918 года. П. Дыбенко»[481]. Заметим, что П. Е. Дыбенко называет Н. В. Крыленко «господином», пытаясь оскорбить его.

Одновременно П. Е. Дыбенко дал интервью независимой газете «Волжское слово». Он «подробно изложил корреспонденту ход военных действий под Нарвой, отметив, что все необходимое для задержания неприятеля было сделано, высказал свое мнение о демобилизации флота. Все обвинения в свой адрес он назвал абсурдом, подчеркнув, что арест его состоялся при странных обстоятельствах. 16 марта, в последний день работы IV Чрезвычайного съезда Советов, за полчаса до закрытия заседания его арестовали и в течение 48 часов держали в Кремле, пока отряд моряков не потребовал в ультимативной форме сведений о его местонахождении. Все случившееся, продолжал он, было покрыто тайной. Крыленко, начавший следствие, подбирал свидетелей, которые могли дать какие-либо улики. «Когда же тов. Юрин заявил протест о том, что следствие должно быть произведено не только над одним Дыбенко, но и еще кой над кем, кто занимал места и выше его, то тогда тов. Юрина постарались убрать из следственной комиссии». В заключение разговора Дыбенко вновь повторил, что не намерен куда-либо скрываться и готов дать свои объяснения, но только не следственной комиссии, а свой отъезд из Москвы мотивировал «нежеланием сидеть без дела в тот момент, когда контрреволюционная волна еще продолжает бушевать на окраинах нашей республики»[482]. Намек И. Л. Дзевалтовского (Юрина) на «кое-кого повыше Дыбенко» метил прямо в В. И. Ленина – поскольку над народным комиссаром возвышалась лишь фигура председателя СНК. То, что П. Е. Дыбенко с удовольствием повторял эту фразу, свидетельствует о его отношении к проблеме.

21 апреля заявления П. Е. Дыбенко рассматривал Самарский губисполком. «В пространной речи он обрисовал весь тот произвол, который творится отдельными лицами под флагом Советской власти. Подробно рассказал историю своего ареста, подчеркнув, что он был вызван прежде всего политическими причинами, страхом Совнаркома перед разоблачениями. Арест произошел «тихонько» накануне предполагаемого им выступления на IV Всероссийском съезде Советов, где он собирался заявить о своем выходе из СНК и потребовать у него отчета о своей деятельности. Санкцию на арест давал, как он заявил, не СНК и не ВЦИК, а отдельные лица. Далее Дыбенко вновь повторил, что он готов в любое время подчиниться решению съезда или постановлению ВЦИК, явиться на суд народный, но следственной комиссии под председательством Крыленко – никогда. В заключение он сказал, что решил отправиться с отрядом матросов на Дутовский фронт»[483].

Отметим, что П. Е. Дыбенко совершенно не стесняется намекать на то, что он был освобожден из-под ареста под давлением вооруженного матросского отряда. Более того, он, вероятно, считал нормой такой стиль отношений одного народного комиссара с СНК. Он угрожал разоблачениями Совнаркому. Выступление П. Е. Дыбенко в Самарском губисполкоме было полностью поддержано эсерами-максималистами, которые заявили о необходимости суда над всеми народными комиссарами. На вопрос меньшевика-интернационалиста Ф. Я. Рабиновича, «подчинится ли он решению губисполкома, если тот решит, что Дыбенко должен отправиться в распоряжение следственной комиссии», П. Е. Дыбенко ответил: «В таком случае я подчиняюсь лишь силе»[484].

П. Е. Дыбенко превратился в неуправляемого политического лидера, что и решило его судьбу. Прежде всего следовало лишить таких, как он, вооруженной силы. 20 апреля 1918 г. газета «Рабочая и крестьянская Красная армия и флот» писала: «Окончательно решено в ближайшее время ликвидировать матросские отряды. На этом особенно настаивает морской комиссар Троцкий. Он представил доклад, в котором указывает, что флот реорганизуется на совершенно новых началах. Давно проведена демобилизация флота, а между тем по всей России существуют вооруженные группы матросов, считающие себя хозяевами флота и претендующие на руководство его судьбами. Помимо этого, под видом вооруженных матросов оперируют в настоящее время всевозможные преступные элементы. Некоторые меры ликвидации уже проводятся в настоящее время. У всех отрядов, не входящих в состав новой флотской организации, отбирается оружие. Отряды объявляются расформированными»[485].

Остается недостаточно проясненной конкретная картина того, почему П. Е. Дыбенко прекратил сопротивление, как он был доставлен в Москву и как проходил суд над ним в мае 1918 г., а также каково было его служебное положение в последующие несколько месяцев. Мы полагаем, что такой самобытный и энергичный человек, как П. Е. Дыбенко, вряд ли мог подчиниться добровольно.

По М. А. Елизарову (он не приводит в данном случае ссылки на источник), суд над П. Е. Дыбенко состоялся 19 мая в Гатчине. Бывший наркоммор был оправдан, а его действия под Нарвой были объяснены «неопытностью»[486]. Для военно-политического деятеля, каким был П. Е. Дыбенко, клеймо «неопытности» было, пожалуй, похуже судебного приговора. О внутреннем состоянии П. Е. Дыбенко говорит запись в дневнике А. М. Коллонтай 16 января 1919 г.: «Еще далеко не залечилась рана от всего пережитого [им] во время суда»[487]. В тот же день в ее дневнике появилась и такая запись: «Странно, что я никогда не опасаюсь за его жизнь, у меня одна забота: чтобы он проявил себя дисциплинированным партийцем. Как бы опять чего-нибудь не натворил своей неукротимостью и чрезмерным усердием, а иногда и просто – как бы не наговорил глупостей»[488]. Представляется, что это суждение жены было очень верным.

Не случайно впоследствии П. Е. Дыбенко занимал антитроцкистскую позицию. Как он, так и Троцкий провалился на посту наркома – один морского, другой – иностранных дел, причем провал Л. Д. Троцкого как наркоминдела был гораздо более громким и заметным, чем провал П. Е. Дыбенко, но дальнейшая судьба оказалась разной. Если моряк был отдан под суд, то Л. Д. Троцкий сел на его место. У Дыбенко это явно вызывало раздражение. Причиной тому разные позиции по вопросу революционной войны – П. Е. Дыбенко стал одним из левых коммунистов, тогда как Л. Д. Троцкий оказался ближе ленинской позиции по военному вопросу. Л. Д. Троцкий взял курс на строительство регулярной армии, а Дыбенко был принципиальным сторонником добровольческой армии, построенной на революционной сознательности. Заметим, что не следует упрощенно трактовать конфликт сторонников регулярной и революционной армии. Неизбежной изнанкой регулярной армии было широкое привлечение «старого» офицерства и генералитета, которые объективно несли политическую опасность для Советской власти, что остро ощущали старые члены партии.

Достоверно известно, что 1 июня П. Е. Дыбенко участвовал в пленарном заседании представителей кораблей и морских частей Кронштадта с участием членов Совкомбалта, на котором обсуждался текущий момент и деятельность недавно арестованного командующего флотом А. М. Щастного. П. Е. Дыбенко призывал доставить его из Москвы в Кронштадт и проводил параллель между ним и генералом Л. Г. Корниловым, заявив, что последний был жертвой клеветы, поскольку «выяснилось, что Корнилов был ярым противником политики Керенского и его знаменитого приказа о наступлении 18 июня»[489], а неумеренные обвинения Л. Г. Корнилова со стороны большевиков в поддержке наступления создали ему героический ореол в глазах сторонников войны. Дыбенко высказал опасение, что кампания по обвинению Щастного создаст ему такой же ореол героизма. Надо сказать, что П. Е. Дыбенко оказался пророком. Действительно, 75 лет спустя легенда об А. М. Щастном была построена прежде всего с опорой на его приговор[490]. Вообще, П. Е. Дыбенко активно участвовал в этом заседании, неоднократно брал слово.

8 августа 1918 г. он еще был в Москве, участвовал в заседании Малого СНК, выступал по проблеме мобилизации матросов. Он показал знание вопроса и внес несколько здравых предложений. П. Е. Дыбенко считал, что после демобилизации на Балтийском флоте к началу августа 1918 г. осталось 15–16 тыс. человек и образовался «громадный недостаток в специалистах». Он предлагал мобилизовать немедленно минимум 60 тыс. матросов (призыва 1910–1915 гг.). Тогда появится возможность не только пополнить флот, но и сформировать 24 матросских батальона для сухопутного фронта. Для укомплектования флота необходимо призвать офицеров и кондукторов в возрасте до 45 лет, а также матросов – инструкторов-стрелков и строевых унтер-офицеров призыва 1907–1909 гг., специально для пополнения батальонов, направляемых на сухопутный фронт. Для поддержания дисциплины для каждых двух батальонов П. Е. Дыбенко предлагал создать революционные суды из 2 избранных и 3 назначенных членов. Мобилизацию, по его мнению, следовало провести в 24 часа, назначив два центральных сборных пункта: в Москве и в Царском Селе или Кронштадте. Местные советы должны будут снабдить каждого мобилизованного продовольствием на два месяца, из расчета 2 пуда муки и 1 пуд крупы на каждого. Для обеспечения мобилизованных следует обязать всех военнослужащих сдать излишнее обмундирование с уплатой за него, а всех штатских, имеющих более трех костюмов и трех пар сапог, сдать излишки[491]. В этих предложениях, несомненно, сказался опыт П. Е. Дыбенко как организатора матросских отрядов.

Через несколько дней после этого выступления он выехал на Украину и в Крым, где началась его подпольная деятельность, а затем – участие в Гражданской войне в качестве командира дивизии. Политическая роль П. Е. Дыбенко была сыграна.