В Петрограде же кипела бурная политическая жизнь, в центре которой находились моряки. Напомним, что Дыбенко сыграл чрезвычайно важную роль в провале похода на Петроград войск Краснова – Керенского, лично проведя переговоры с казаками в Гатчине. По свидетельству Троцкого, во время противостояния с Викжелем В. И. Ленин бросил фразу: «Если будет ваше большинство – берите власть и действуйте, а мы пойдем к матросам». Это было явным ультиматумом сторонникам соглашения с Викжелем на платформе «однородного социалистического правительства». При этом отметим, что далеко не все матросы были противниками идеи однородного социалистического правительства. Судя по протоколам заседаний Центробалта, большинство матросских лидеров в Гельсингфорсе склонялось именно к этому варианту, но Ленин имел в виду лидеров матросов (прежде всего Дыбенко), которые находились в Петрограде и были готовы бороться за чисто большевистское правительство.

В течение всего ноября и декабря то и дело рассылались матросские отряды по стране. Матросы сыграли существенную роль в победе вооруженного восстания в Москве, они направлялись на захват Ставки в Могилев, матросов посылали на Дон против Каледина, матросы шли на Киев против Центральной рады. В самом Петрограде они боролись с погромами винных складов, с саботажем чиновников, словом, принимали участие во всех мероприятиях Советской власти, требовавших вооруженной силы. Все это значительно повышало самооценку матросов.

В первые месяцы Советской власти, на волне расцвета «демократических» органов управления государственным аппаратом, постоянно проходили всевозможные съезды, совещания, создавались советы служащих различных учреждений. ВМК издает несколько приказов, направленных на демократизацию флотских порядков. 18 декабря публикуется «Положение о выборном начале во флоте и морском ведомстве»[382], четыре дня спустя ликвидируется институт «матросов-ординарцев» (так были переименованы после Февральской революции бывшие денщики). Теперь для личных услуг офицерам полагались вольнонаемные, а не военнослужащие[383]. 8 января издается приказ «О демократизации флота»[384].

Кроме ВМК, на Первом съезде был избран Законодательный совет морского ведомства («Совет 20-ти»). До 7 декабря 1917 г. он уже успел провести не менее 10 заседаний[385], а ко 2 января следующего года – 28 заседаний[386]. В какой-то степени Законодательный совет стал преемником упраздненного Адмиралтейств-совета, существовавшего в Морском министерстве с момента его основания, однако новый орган претендовал на значительно большие полномочия. Дело в том, что Адмиралтейств-совет представлял собой, по словам видного кораблестроителя и крупного флотского деятеля А. Н. Крылова, «по идее, весьма важное учреждение, призванное к руководству флотом, а на деле последовательно сведенное если не на нет, то к решению мелочных хозяйственных дел»[387], тогда как Законодательный совет претендовал примерно на то положение по отношению к Всероссийскому флотскому съезду, которое занимал ВЦИК по отношению к Съезду Советов.

Военно-морской законадательный совет (Совет двадцати). Четвертый слева в первом ряду – М. В. Иванов. Конец 1917 г.

Нельзя не заметить, что в конце 1917 г. вокруг Адмиралтейств-совета возник шум, непропорционально громкий реальному влиянию этого органа на дела в дореволюционное время. Можно предположить, что сам факт наличия совещательного органа в морском ведомстве, да еще и называвшегося «советом», породил у революционеров мысль о каком-нибудь «адмиральском парламенте», который следовало немедленно ликвидировать и поставить на его место революционный орган. Усиливало это чувство то обстоятельство, что формально до 1905 г. Адмиралтейств-совет был равен по своим полномочиям Государственному совету в делах, касавшихся флота. После реформы высших государственных учреждений в конце 1905 – начале 1906 г. соответствующие коррективы долго не вносились в законодательство, поэтому у людей, мало знакомых с реальными механизмами принятия решений в морском ведомстве, и могло возникнуть превратное представление о роли Адмиралтейств-совета.

Что касается дальнейшей судьбы Адмиралтейств-совета, то 23 ноября был издан декрет СНК об его упразднении. По декрету все права Адмиралтейств-совета «как верховного органа по делам флота и Морского ведомства переходят к Морской секции Центрального Исполнительного Комитета, избираемой Всероссийскими съездами военного флота»[388]. В декрете содержалось обещание издать особое положение о Морской секции ВЦИК. Документ был подписан В. И. Лениным, Ф. Ф. Раскольниковым (как комиссаром МГШ), В. Д. Бонч-Бруевичем (как управляющим делами СНК) и секретарем СНК Н. П. Горбуновым. 28 ноября вышел приказ «О несчитании действующими постановлений Адмиралтейств-совета, состоявшихся после 25 октября 1917 г.», а 29 ноября был издан приказ по флоту и морскому ведомству об упразднении данного органа[389].

11 декабря 1917 г. ЗСМВ принял во втором чтении «Общее положение о выборном начале во флоте и морском ведомстве», с той поправкой, что кают-компания упраздняется и заменяется читальней «на началах общедоступности»[390].

Не только руководящие органы флота, но и рядовые моряки могли рассчитывать на очень предупредительное отношение со стороны правительства. В декабре 1917 г. моряки-украинцы, служившие на Балтике, потребовали перевода их на Черноморский флот. От их имени действовала Центральная украинская рада Балтийского флота (ЦУР БФ), представителем которой был Табуренский. 23 декабря СНК дал им ответ, что перевод может состояться без ущерба боеспособности Балтийского флота, с согласия моряков Черноморского флота и по решению специальной смешанной комиссии. На заседании Совнаркома первоначально было решено дать указание Морской коллегии ответить морякам-украинцам, так как именно к ней формально обращались моряки. Как выяснилось, во время заседания представители ЦУР БФ осаждали приемную СНК. К ним был выслан А. В. Луначарский, чтобы объяснить позицию правительства, однако моряки потребовали письменного ответа, который и был ими получен[391].

Пик политического влияния моряков пришелся, на наш взгляд, на момент разгона Учредительного собрания. Заметим, что на выборах в Учредительное собрание по Балтийскому флотскому округу было подано по 60 тыс. голосов за В. И. Ленина и П. Е. Дыбенко[392]. Это говорит об их равной популярности среди моряков в начале ноября. Прочие кандидаты набрали гораздо меньше голосов – оказавшийся на последнем месте И. И. Ренгартен – всего 2 тыс.

В ночь с 3 на 4 января 1918 г. П. Е. Дыбенко прислал в Центробалт телеграмму, «в которой он просит прислать в Петроград отряд в 1000 человек товарищей матросов, так как буржуазия готовится разогнать съезд Советов и все демократические организации». Решение об отправке отряда «в количестве, какой возможно будет собрать, не нарушая внутренней жизни на кораблях и в частях», было принято на заседании Центробалта утром 4 января[393]. В тот же день на следующем заседании Центробалта Н. А. Ховрин прямо заявил, что отряд нужен «к открытию Учредительного собрания, потому что в настоящее время настроение там очень возбужденное. Кроме того, мною открыты заговоры против Советской власти, и чтобы предотвратить катастрофу, нам необходим отряд в 1000 человек»[394]. Центробалт решил послать отряд именно в тысячу человек. Согласно сводке, в городе было задействовано на охране порядка 2545 моряков[395]. Дыбенко в воспоминаниях преувеличил численность моряков в два раза[396].

Картину разгона Учредительного собрания современники рисуют по-разному. Характерно, что Л. Д. Троцкий считал главной вооруженной силой этой операции некий «латышский стрелковый полк», «наиболее рабочий по составу», якобы доставленный в Петроград по специальному распоряжению В. И. Ленина[397]. В действительности главной силой были матросы.

По словам Ф. Ф. Раскольникова, В. И. Ленин «предложил не разгонять [Учредительного] собрания, дать ему возможность сегодня ночью выболтаться до конца и свободно разойтись по домам, но зато завтра утром никого не пускать в Таврический дворец». Перед отъездом из Таврического дворца он сказал Ф. Ф. Раскольникову: «Я сейчас уезжаю, а вы присмотрите за вашими матросами […] Разгонять Учредительное собрание не надо, пусть они выболтаются до конца и разойдутся, а завтра утром мы не впустим сюда ни одного человека». Затем Ф. Ф. Раскольников повествует о том, как «рослый, широкоплечий Дыбенко […] давясь от хохота» рассказал ему о действиях А. Г. Железнякова по разгону собрания[398].

Этот рассказ вполне подтверждает сам П. Е. Дыбенко: «Я отдал приказ разогнать Учредительное собрание, после того как из Таврического уйдут народные комиссары. Об этом приказе узнал товарищ Ленин. Он обратился ко мне и потребовал его отмены. «А вы дадите подписку, Владимир Ильич, что завтра не падет ни одна матросская голова на улицах Петрограда?» Товарищ Ленин прибегает к содействию Коллонтай, чтобы заставить меня отменить приказ. Вызываю Железняка. Ленин предлагает ему приказа не выполнять и накладывает на мой письменный приказ свою резолюцию: «Т. Железняку. Учредительное собрание не разгонять до окончания сегодняшнего заседания». На словах он добавляет: «Завтра с утра в Таврический никого не пропускать». Железняк, обращаясь к Владимиру Ильичу, просит надпись «Железняку» заменить «приказанием Дыбенко». Владимир Ильич полушутливо отмахивается и тут же уезжает в автомобиле. Для охраны с Владимиром Ильичом едут два матроса. За товарищем Лениным покидают Таврический и остальные народные комиссары. При выходе встречаю Железняка. Железняк: «Что мне будет, если я не выполню приказание товарища Ленина?» «Учредилку разгоните, а завтра разберемся». Железняк только этого и ждал. Без шума, спокойно и просто он подошел к председателю учредилки Чернову, положил ему руку на плечо и заявил, что ввиду того, что караул устал, он предлагает собранию разойтись по домам. […] Так закончил свое существование долгожданный всероссийский парламент. Фактически он был разогнан не в день своего открытия, а 25 октября. Отряд моряков под командованием товарища Железняка только привел в исполнение приказ Октябрьской революции»[399].

Отряд матросов – участников разгона Учредительного собрания. Начало января (ст. ст.) 1918 г.

П. Е. Дыбенко, ничуть не смущаясь, расписывается в нарушении прямого письменного указания председателя СНК. Более того, он показывает, что для А. Г. Железнякова (то есть для моряков вообще) его приказ важнее распоряжения В. И. Ленина. Себя же П. Е. Дыбенко рисует человеком, умеющим принимать настолько твердые решения, что В. И. Ленину приходится прибегать к обходным маневрам (помощь А. М. Коллонтай), чтобы переубедить его, и то безуспешно.

Мы полагаем, что демонстративный разгон Учредительного собрания матросами во главе с А. Г. Железняковым и П. Е. Дыбенко не входил в планы руководства большевиков. Об этом лишний раз свидетельствует то внимание, которое мемуаристы-большевики уделяли доказательству правильности разгона собрания[400]. Складывается впечатление, что они не были твердо уверены в целесообразности такой меры и стремились задним числом убедить себя в этом. Для лидеров же матросов это было лишней демонстрацией их влияния на дела.

О боеспособности моряков П. Е. Дыбенко имел весьма преувеличенное представление. Накануне разгона Учредительного собрания он так описывает свой разговор с В. Д. Бонч-Бруевичем (управляющим делами СНК): «В 3 часа дня, проверив с товарищем Мясниковым караулы, спешу в Таврический. Входы в него охраняются матросами. В коридоре Таврического встречаю Бонч-Бруевича. [Бонч-Бруевич: ] Ну, как? Все спокойно в городе? Демонстрантов много? Куда направляются? Есть сведения, будто направляются прямо к Таврическому? На лице его заметна некоторая растерянность. [Дыбенко: ] Только что объехал караулы. Все на местах. Никакие демонстранты не движутся к Таврическому, а если и двинутся, матросы не пропустят. Им строго приказано. [Бонч-Бруевич: ] Все это прекрасно, но говорят, будто вместе с демонстрантами выступили петроградские полки. [Дыбенко: ] Товарищ Бонч-Бруевич, все это ерунда. Что теперь петроградские полки? Из них нет ни одного боеспособного […] Около 5 часов Бонч-Бруевич снова подходит и растерянным, взволнованным голосом сообщает: Вы говорили, что в городе все спокойно; между тем сейчас получены сведения, что на углу Кирочной и Литейного проспекта движется демонстрация около 10 тысяч вместе с солдатами. Направляются прямо к Таврическому. Какие приняты меры? [Дыбенко: ] На углу Литейного стоит отряд в 500 человек под командой товарища Ховрина. Демонстранты к Таврическому не проникнут. [Бонч-Бруевич: ] Все же поезжайте сейчас сами. Посмотрите всюду и немедленно сообщите. Товарищ Ленин беспокоится»[401]. В изложении П. Е. Дыбенко В. И. Ленин выглядит неуверенно, а В. Д. Бонч-Бруевич – трусливо. И лишь твердость лидера моряков спасает положение.

7 января 1918 г. Центробалт в целом поддержал роспуск Учредилки, принял резолюцию о том, что Учредительное собрание может быть «на некоторый срок терпимо в Петрограде в качестве докладчика о нуждах народа на местах», но только в случае, если оно утвердит «все завоевания Октябрьской революции и все декреты [Совета] Народных Комиссаров, содержание и цели коих не идут вразрез с желанием крестьянства России». В любом случае «ЦИК не должен допустить власти Учредительного собрания в настоящем его буржуазном составе с примесью лакеев капитала, т. е. представителей от оборонческих партий»[402]. В то же время эта резолюция содержала требование внутренней областной автономии для всех губерний России и требование того, чтобы «все управление армией должно быть полностью сосредоточено в Центроармии, вместо кучки случайных обитателей Военного министерства, как и управление флотами должно быть всецело сосредоточено в Центрофлоте»[403]. Центробалт начал претендовать на то, чтобы быть не только выразителем интересов балтийских моряков, но и диктовать свое представление о государственном устройстве правительству.