После победы Октябрьского вооруженного восстания в Петрограде вопрос о флаге был поднят снова. 18 ноября 1917 г. было разослано по телеграфу распоряжение за подписью П. Е. Дыбенко и М. В. Иванова о поднятии красного флага вместо Андреевского «в знак приветствия Всероссийского съезда моряков»[357]. На самом съезде была принята резолюция: «Мы, представители Всероссийского съезда военного флота, во имя борьбы за народные идеалы, во имя русской революции, во имя всеобщего единения трудового народа, во имя прекращения кровавой бойни, во имя Интернационала, мы, 1-й Всероссийский съезд военного флота, постановили поднять на всех судах Всероссийского военного флота вместо Андреевского флага флаг Интернационала в знак того, что весь русский военный флот как один человек встал на защиту народовластия в лице Совета рабочих, солдатских и крестьянских депутатов»[358]. В ответ на вопрос одного из присутствующих Дыбенко разъяснил, «что красный флаг поднимается на время заседания съезда, а в дальнейшем Андреевский флаг будет заменен республиканским»[359]. Поэтому было вполне логичным мнение ряда офицеров, отразившееся, в частности, в дневниках И. И. Ренгартена, что красный флаг не был национальным и что вопрос о национальном военном флаге остался нерешенным.

А. П. Белобров вспоминал, что на миноносцах, находившихся в Моонзундском архипелаге (самая удаленная позиция, занимавшаяся русскими военно-морскими силами на Балтике), красные кормовые флаги вместо Андреевских были подняты 19 ноября[360]. Ренгартен отмечает подъем красных флагов 20 ноября[361]. Этот же автор пишет, что 4 декабря «из Петрограда приказано завтра расцветиться красными флагами в ознаменование перехода власти во флоте к Центробалту»[362]. Эта фраза может означать как подъем красных кормовых флагов – тогда следует предположить, что после закрытия 1-го Всероссийского флотского съезда 25 ноября красные флаги были спущены и вновь подняты Андреевские, либо как подъем красных стеньговых флагов в дополнение к красным кормовым. На последнюю интерпретацию наталкивает слово «расцветиться» – если оно употреблено в военно-морском значении – «украситься флагами расцвечивания». С другой стороны, слово «расцветиться» могло быть употреблено и с целью сыронизировать. Во всяком случае, красный кормовой флаг оставался непрерывно поднятым на кораблях Балтийского флота с 5 декабря.

Конфликт вокруг флага стал символом противостояния старого штаба Балтийского флота с новым руководством морского ведомства. 19 ноября в Гельсингфорсе командующий флотом А. В. Развозов не дал поднять флаг морского министра после прибытия М. В. Иванова на линкор «Гражданин», «мотивируя тем, что морской министр раньше всего должен явиться [к] комфлоту. Конфликт разбирался Центробалтом, который встал на сторону М. В. Иванова.

В штабе флота в это время опять потянулись бесконечные разговоры офицеров о том, что надо что-то делать. Собравшиеся на совещание у А. В. Развозова 19 ноября офицеры (в их число входили, кроме А. В. Развозова и И. И. Ренгартена, М. Б. Черкасский, П. В. Вилькен, М. А. Петров и «другие офицеры штаба») решили не признавать Совнаркома, но оставаться на своих местах. «Все соглашались, что это, пожалуй, самое лучшее, что можно сделать, ибо как можем мы признать министра из правительства Ленина, которое не признано страной и является узурпатором власти накануне Учредительного Собрания»[363]. Было выработано решение потребовать, чтобы «нас оставили в покое» до открытия Учредительного собрания, которое, как ожидалось, должно произойти 28 ноября.

А. В. Развозов признал М. В. Иванова после того, как устроил ему политический экзамен в присутствии «комиссии» флагманов. Ее постановление звучало так: «20 ноября Совет флагманов, выслушав капитана 1-го ранга Модеста Иванова и основываясь на постановлении Центробалта об исполнении его приказаний как морского министра, а также считаясь с заявлением о признании его съездом всех морей, постановил: подчиниться общим требованиям и выразить готовность к совместной работе с капитаном 1-го ранга Модестом Ивановым. Примечание. Создавшийся конфликт вчера, 19 ноября с [его] г [ода], с командующим флотом собрание считает результатом неясности вчерашнего положения, вытекавшего из неосведомляющего положения во взгляде капитана 1-го ранга Модеста Иванова, [что] выясняется только на сегодняшнем совещании»[364]. Характерна фраза в постановлении о том, что Совет флагманов постановил «подчиниться общим требованиям», то есть Центробалта и 1-го морского съезда. Совет Народных Комиссаров, Съезд советов или другие советские органы для флагманов не существовали.

На заседании Центробалта в тот же день Развозов заявил, что «считает вполне правильным свой поступок, согласно устава [и свода] морских постановлений и [заявляет, что] исполняет приказания только главнокомандующего Северным фронтом»[365]. Мы уже видели, что 25 октября А. В. Развозов не выполнил распоряжение командующего Северным фронтом о посылке войск в Петроград на помощь Временному правительству, поэтому его заявление 19 ноября можно считать неискренним. На этом заседании А. В. Развозов заявил, что признает только власть, которая будет назначена Учредительным собранием. Центробалт же постановил «все какие последуют распоряжения от товарища морского министра исполнять должны все чины морского ведомства беспрекословно»[366].

Это заседание Центробалта было охарактеризовано Ренгартеном как «весьма тягостное и нелепое по содержанию и грубое и бурное по форме. Часть собрания прямо искала повода для оскорбительных выходок по отношению к командующему флотом: некоторые ораторы в сильных местах стучали кулаком по столу, раздавались крики «долой», «требую», «мы не позволим», «мы сметем», «штаб надо встряхнуть так, чтобы все полетели вверх ногами»… Были и личные, резкие и несправедливые нападки на командующего флотом»[367]. Самого М. В. Иванова И. И. Ренгартен считал «провокатором-авантюристом», которому следовало сказать, чтобы он «убирался к черту»[368]. Впрочем, смелости послать к черту М. В. Иванова ни у кого из офицеров не хватило.

На новом совещании флагманов 20 ноября наиболее решительную позицию занял адмирал М. К. Бахирев, который настаивал на решительных действиях во стороны офицеров, на том, что «пора обострять», «пусть будут эксцессы», «надо прямо сказать: «Не признаем вас и – шабаш. К чортовой матери ступайте…»[369]. Его поддержал С. Н. Тимирев. В то же время адмиралы Н. И. Паттон и С. В. Зарубаев считали, что нельзя идти на открытый разрыв с новой властью. Сам А. В. Развозов стоял на позиции затягивания и примирения с существующей властью. Он говорил: «Теперь все это дело перешло в сферу театральную: поднят флаг выборного министра, и под ним задан вопрос – признаем ли мы власть народа или хотим ей противиться?.. Они действительно верят, что он (М. В. Иванов. – К. Н.) избран народом, что ему поручена лишь техника, что политика тут ни при чем… Конечно, всякая уступка влечет другие уступки; но ведь – до созыва Учредительного Собрания осталось только восемь дней, а там все будет выяснено, придет конец колебаниям… Мне кажется, что нам особой демонстрации делать не следует, мы подчеркнули бы только, что идем против Центробалта, чего на самом деле нет. Фактически – власть в их руках. Это движение исторически создалось, невозможно его не признавать»[370]. В общем, царили разброд и шатание. Важным мотивом продолжения службы для офицеров было такое рассуждение: «Перед сколькими встает вопрос: а как будет, мол, семья существовать без жалованья, которое она получала каждое 20-е число? Что буду делать я, невежда, приученный только проводить известные часы на корабле или, что в лучшем случае, обученный какой-нибудь специальности, нужной только военному флоту?»[371].

Попытаемся оценить политический выбор участников этого совещания, как они определились впоследствии. Открыто стали на сторону белых двое: С. Н. Тимирев и Г. (Ю.) К. Старк. Они сразу же после начала Гражданской войны вступили в ряды белых сил в Сибири. Г. (Ю.) К. Старк стал последним белым командующим Сибирской флотилией, который увел ее остатки на Филиппины в октябре 1922 г. Князь М. Б. Черкасский оказался на Украине и был расстрелян (или убит в бою) петлюровцами. О его политических симпатиях свидетельствует тот факт, что А. И. Деникин рассматривал эту кандидатуру на пост командующего Черноморским флотом ВСЮР, но Черкасского не смогли найти, и этот пост получил М. П. Саблин. Два других участника совещания в будущем верно служили в РККФ. Н. И. Паттон непрерывно находился на службе в РККФ по меньшей мере до начала 1924 г. При этом его родной брат, П. И. Паттон-Фантон-де-Веррайон, примкнул к белому движению. А. А. Ружек служил в РККФ и скончался в отставке в 1930 г. Оставшиеся трое формально служили в РККФ, но «держали камень за пазухой». М. К. Бахирев, несмотря на неоднократные аресты ЧК, служил во время Гражданской войны в Морской исторической комиссии, но в конце концов в январе 1920 г. был расстрелян как участник нелегальной антисоветской организации. С. В. Зарубаев даже командовал Балтийским флотом в мае 1918 г. – январе 1919 г., став преемником А. М. Щастного. Однако в октябре 1921 г. он был расстрелян как участник «заговора Таганцева». Сам А. В. Развозов, находясь на службе в РККФ, был участником нелегальной антисоветской организации и умер в тюрьме летом 1920 г. Следовательно, лишь двое из восьми участников совещания примирились с Советской властью. Заметно, что позиция флагманов на совещаниях 19–20 ноября 1917 г. коррелировала с их путем во время Гражданской войны.

Тем не менее 20 ноября 1917 г. на заседании Центробалта было достигнуто формальное примирение А. В. Развозова и группы флагманов и офицеров штаба с М. В. Ивановым: «Модест Иванов устроил большое gala-представление: были призваны все флагманы, торжество «нахождения общего языка» ознаменовано рукопожатием (бедный Развозов). М. Иванов придумал своему врагу тонкую пытку: он предложил Центробалту послать телеграмму Верховной коллегии с просьбой произвести Развозова в вице-адмиралы! И это предложение встречено аплодисментами и привело к посылке и другой телеграммы о производстве самого М. Иванова в контр-адмиралы»[372]. Рукопожатие А. В. Развозова и М. В. Иванова вызвало «бурные, продолжительные аплодисменты»[373] членов Центробалта.

Отметим здесь, что в течение месяца после победы Октябрьского вооруженного восстания Центробалт и ВМК делали упорные попытки «навести мосты» между революционным и «старым» руководством флота, что свидетельствует о желании не отталкивать офицерство. Однако у нас складывается представление, что к концу ноября П. Е. Дыбенко и непосредственно поддерживавшая его группа настолько уверились в собственных силах и возможностях, что сочли ненужным «торг» с прежними руководителями флота. Они решили ограничиться «наймом» некоторого количества технических руководителей из старых специалистов. Такая позиция должна была еще сильнее оттолкнуть многих офицеров.

В начале декабря власть в Балтийском флоте окончательно перешла к Центробалту. Еще 3 декабря П. Е. Дыбенко огласил проект приказа об этом на собрании представителей кораблей и береговых частей Балтийского флота. После обсуждения 5 декабря 1917 г. был издан приказ ЦКБФ о его вступлении в командование флотом. Наконец 6 декабря появился приказ об этом ВМК[374].

Во время обсуждения проекта приказа, по словам И. И. Ренгартена, «состоялось собрание флагманов у М. К. Бахирева. К сожалению, и флагманы не пришли к единодушному решению; лишь сам Бахирев и немногие другие считают конфликт нужным – прочие колеблются»[375]. Большинство флагманов выступало резко против приказа о передаче власти Центробалту, А. А. Ружек и С. Н. Дмитриев были сторонниками компромисса с ним. В заседании принимал активное участие член Центробалта комиссар посыльного судна «Кречет» (на котором происходило заседение) С. Б. Журавлев. Из этого обсуждения можно сделать вывод о том, что никто не представлял себе толком, как будет устроено демократическое управление флотом. Однако в репликах А. А. Ружека звучит очень верная мысль о психологической неготовности массы матросов к единоначалию, поскольку они в принципе не доверяют представителям офицерства. Поэтому единственная возможная форма организации управления флотом – коллегиальная, с решающим голосом представителей матросов. С. Б. Журавлев отвечал на вопросы офицеров о частностях функционирования новой системы неуверенно и путанно.

4 декабря в Гельсингфорсе состоялось бурное собрание офицеров флота. «Голосами всех против 2-х принята резолюция, от которой товарищи (то есть большевики и сочувствующие им. – К. Н.) пришли в ужас»[376]. Офицерское собрание, после бурного заседания, вынесло резолюцию против передачи всей власти Центробалту и фактического упразднения штаба флота. Поначалу эта резолюция вызвала сильную радость части офицеров.

На другой же день начался разброд и шатание. «30 чел [овек] кают-компании крейсера «Россия» определенно протестуют против резолюции 4.XII. С другой стороны, курьез: команда [линкора] «Петропавловска» вынесла постановление, что не допустит разжаловать офицеров в матросы, даже если это постановит Ц [ентро] Б [алт]»[377]. 6 декабря собранием делегатов офицерских кают-компаний резолюция от 4 декабря была пересмотрена и вынесена новая (большинством в 557 голосов против 151 при 44 воздержавшихся) «обоснованный протест против введения в командование коллегиального начала и требование восстановления власти командующего флотом… А если не послушают (?!), то «мы оставляем за собою свободу действий». Таким образом, все стройное здание офицерского единодушия рухнуло»[378].

В результате власть на флоте перешла к оперативному отделу Центробалта, в котором в качестве военного специалиста оказался капитан 1 ранга А. А. Ружек. 11 декабря Центробалт принял обращение к офицерам, в котором заявил о том, что «Центробалт в полном своем составе, как выборные делегаты от частей и кораблей, так [и] бывшие штабные офицеры, ныне кооптированные в члены Центробалта, как техники морского дела, вопреки укорам и презрению к демократизации флота, высказанных в принятой офицерами резолюции, ставит себе главной задачей поднятие боеспособности Балтийского флота на должную высоту, дабы во избежание исполнения позорных предложений со стороны врагов оказать максимальное сопротивление и тем самым выполнить возложенные на флот задачи от всей России, без различия национальностей и партий, а поэтому и Центробалт приглашает всех лиц, как офицерского, так и прочих званий и специальностей, у которых еще есть преданность родине и желание иметь мощный флот на балтийских водах, не бойкотировать его своим холодным презрением, прошениями об отставке и саботажем…»[379].

А. А. Ружек

Офицеры штаба флота вновь пытались что-то обсуждать, но «везде одно и то же. Даже в этой группе, – каких-нибудь 30 человек, как будто спаянных кое-какими высшими идеями, – обнаружились и трусость, и неискренность, и хулиганство в форме срыва заседаний. Левушка Сахаров и двое других были избраны в исполнительное бюро, которому поручено осуществить рассылку резолюции и все сношения по проведению ее в жизнь, и когда большинство утвердило эти меры, нашлись желающие интриговать «в кулуарах», и, в результате, новое голосование все разрушило. Большинство решило присоединиться к резолюции делегатов 75 кают-компаний, т [о] – е [сть] сдаться […] В общем, порешили, что каждый сделает, как найдет для себя возможным, и постарается уйти со службы так, чтобы не обидеть тех, кто по тем либо другим соображениям принял последнее решение 17-го (т. е. о подчинении новому порядку управления флотом. – К. Н.»[380]).

А. П. Белобров в мемуарах так описывал ситуацию конца 1917 г. в Гельсингфорсе: «Существовал в это время какой-то Центробалт и помещался на императорской яхте «Полярная звезда». Деятельность этого комитета до нас не доходила. Кто состоял в этом комитете и кто их выбирал туда, мы на «Гайдамаке» (эсминец, на котором служил мемуарист. – К. Н.) не знали и также не знали, что они там делают. Тем не менее в работах по истории этого периода времени всюду отмечаются популярность, приобретенный на флоте авторитет и огромная роль Центробалта. Это происходит потому, что историки пишут по документам, а деятельность Центробалта ограничивалась именно документами. Они писали протоколы, но постановления их до кораблей не доходили и фактически оставались без исполнения. Команды кораблей, т. е. та часть их, которая не поехала в отпуск, политикой особенно не интересовались. Те, кто переживал события, ринулись в отпуск, чтобы участвовать в дележе земли»[381]. Несомненно, слова А. П. Белоброва отражают позицию абсолютно аполитичного офицера. Поражают слова мемуариста, сделавшего вполне успешную карьеру как в Красном флоте, так и в научном мире Советского Союза, в воспоминаниях, написанных в конце 70 – начале 80-х гг. в СССР, а не в эмиграции.

В качестве символа нового порядка на флагманском судне «Кречет» был поднят флаг оперативного отдела Центробалта – старый флаг командующего флотом (Андреевский с гюйсом в крыже) с добавлением красных букв «РР» – Российская республика.