Тем временем штаб Балтийского флота в Гельсингфорсе, во главе с контр-адмиралом А. В. Развозовым, постепенно оказывался не у дел. Офицеры штаба бесконечно собирались за завтраками, обедами или просто в салоне у командующего и обсуждали те решительные меры, которые они должны предпринять, и… сохраняли нейтралитет.

25 октября 1917 г., когда из штаба Северного фронта была прислана телеграмма с распоряжением прислать войска в Петроград на помощь Временному правительству, Развозов и офицеры штаба флота решили проигнорировать это распоряжение[297]. Начальник оперативного отдела Штаба командующего флотом Балтийского моря И. И. Ренгартен подробно описывает в дневнике, как вечером 24 октября 1917 г., вернувшись из Петрограда, один из офицеров штаба, А. М. Щастный, передал офицерам: «В столице кризис власти, причем конъюнктура складывается в пользу большевиков»[298]. 25 октября Ренгартен записал в своем дневнике: «15 час [ов]. Меня призвал [М.Б.] Черкасский, у него сидел «хитрейший из хитрейших» – А. М. Щастный»[299]. Затем следует рассказ о том, что начальник штаба командующего Северным фронтом С. Г. Лукирский прислал шифрованную телеграмму с требованием посылки войск и артиллерии в Петроград на помощь Временному правительству. В штабе Балтийского флота были не расположены «защищать Керенского и его правительство», поэтому Ренгартен предложил ответить, что приказание «исполнено быть не может». На это «оба мужа (Черкасский и Щастный. – К. Н.) обозвали меня «простецом”»[300] и предложили ответить, что телеграмму не удалось расшифровать и что за перепиской штаба установлен контроль со стороны Центробалта. Этот ответ надежно «прикрывал» командование флота на случай победы Временного правительства – его было бы невозможно обвинить в невыполнении приказания. Правда, по техническим причинам М. Б. Черкасскому и А. М. Щастному не удалось провести свой хитрый план в жизнь.

А. М. Щастный

Когда в штабе флота было получено сообщение о падении Временного правительства, А. В. Развозов отреагировал так: «Комфлот заявил, что он стоит на прежней точке зрения исключительно военно-морских интересов»[301], другими словами, он провозгласил политический нейтралитет штаба фронта, что само по себе являлось политической позицией.

28 октября А. В. Развозов решил послать телеграмму в Петроград о своей отставке[302], однако его усиленно отговаривали от этого члены Центробалта, и ее отправка была отложена до вечера 29 октября[303], а потом ее и вовсе не послали. В дневнике И. И. Ренгартена содержится запись, проливающая свет на состояние умов офицерства флота в те дни. 2 ноября за завтраком у командующего флотом Развозова начальник штаба флота князь М. Б. Черкасский при обсуждении положения офицеров и вопроса о том, не следует ли им подавать в отставку, сказал: «Зачем? Ведь это та же тога, в которую мы заворачиваемся, когда, ссылаясь на «спасение родины», «сохранение фронта», все отодвигаем и отодвигаем пределы… Это продолжается восемь месяцев, а предела все нет. Говорим: вот придет Ленин, тогда скажем: довольно… Пришел Ленин, и мы остались… Говорили: вот придет гражданская война, нам скажут – посылайте суда… и офицеры скажут: нет! довольно! на гражданскую войну мы не пойдем… И вот пришла гражданская война, мы прикрылись фиговым листком бумажных протестов, и… корабли пошли в Петроград. Может быть только два решения: одеть котелки (то есть штатское платье. – К. Н.) и уйти или признаться в собственной подлости и продолжать катиться по наклонной плоскости во имя [получения жалованья] 20-го числа [каждого месяца] и пищи»[304].

Революционные моряки хорошо чувствовали слабое место офицерского состава. По его же словам: «Один из характерных штрихов революционной тактики: Разговор по юзу между Дыбенко (в Петрограде) и председателем ЦКБФ (в Гельсингфорсе). Говорят о том, что офицеры могут не подчиниться большевистской власти. Дыбенко замечает: «…Офицеров можно отпустить, но не в резерв, а… матросами, в кочегарку! … а от тех, что теперь в резерве – отобрать жалованье!..»[305].

Впрочем, внешне все обстояло достаточно корректно. 25 октября «ком [андующий] флотом был принят (в Центробалте. – К. Н.) весьма предупредительно, были внимательно выслушаны его решительные протесты против посылки миноносцев в Петроград (для участия в Октябрьском вооруженном восстании. – К. Н.) не возымело действия; он подчеркнул, что не желает давать вооруженной силы ни правительству, ни его противникам… и собрание единогласным голосованием подтвердило, что миноносцы должны быть посланы. Комфлоту было заявлено, что, если власть будет взята Советами, в жизнь войдет выборное начало и его, Развозова, обязательно выберут командующим флотом. Развозов ответил, что отказывается»[306].

«Страшный» П. Е. Дыбенко выглядел тогда тоже довольно мирно. Как раз в день Октябрьского вооруженного восстания он появился в штабе флота – «высокий, плотный мужчина с пышной копной волос на голове, с черной бородой и благообразными чертами лица; одет в серую куртку, в руках мягкая широкополая шляпа: держит себя скромно, вежливо, уверен в себе»[307].

Вновь назначенный товарищ морского министра М. В. Иванов 8 ноября 1917 г. приехал в Гельсингфорс. В штабе А. В. Развозова его приезд был воспринят как повод для коллективного ухода в отставку. А. М. Щастный снова оказывается «генератором идей» – он предложил «сделать это торжественнее: пусть на большом собрании флагманов Модест Иванов продекламирует свои взгляды и намерения… ему можно будет отвечать соответственной отповедью и заявить после этого о своем уходе»[308]. В тот же день в штабе М. В. Иванов якобы сказал, «что войдет в новое правительство в качестве морского министра, что он идет с большевиками из любви к офицерам, желая своим влиянием спасти офицеров от ожидающих их бедствий, до безработицы включительно; что правительство в вопросе о мире не может действовать иначе, ибо доподлинно известно, что армия с наступлением зимы все равно ушла бы домой. Правительство своим шагом хочет удержать армии в порядке (?!) и придать планомерный характер (??) эвакуации»[309].

И вновь руководство штаба флота отложило свой «исход» (как они сами это называли) в отставку до тех пор, пока М. В. Иванов не станет официально морским министром и не явится на собрание флагманов и капитанов. В тот же день он был представлен Центробалту как «новый морской министр»[310]. Его выступление было изложено в протоколе Центробалта так: «Делает приветствие Центральному комитету Балтийского флота как представитель Морской коллегии Петрограда. Морской министр каперанг Иванов говорит, что во время Октябрьской революции старое Морское министерство смотрело на Военно-революционный комитет как на кучку бандитов и что политический отдел Морского министерства делал в это время свое черное дело – занимался не политикой, а рассылкой панических телеграмм на фронт, в которых указывал на тяжелое положение Петрограда и фронта в области продовольственного кризиса, и этим самым давал оружие в руки контрреволюционеров. Далее Иванов продолжает, что когда он явился в Смольный, то ему т. Ленин предложил взять командование военно-морскими силами Петроградского округа. Морской министр Иванов явился к адмиралу Вердеревскому принять место морского министра, который сказал ему, что ни одно лицо не может быть назначено в министры без правительства [и не] через сенат. Далее он рисует соглашение партий, что партии пришли к соглашению на следующих основаниях, что большевики лично, говорит он, не борются за власть их фракции, а предлагают брать власть кому угодно, но только социалистическим партиям. И далее морской министр ставит собранию на вид, что «я непартийный», и он изъявляет свою готовность работать какому угодно правительству, какое только выдвинет сам народ, и просит Балтийский флот, как сильную организацию в России, поддерживать его не как человека симпатичного, а как деятеля по морскому ведомству»[311]. Центробалт принял заверения М. В. Иванова, что он будет получать директивы от народа и выполнять их.

Тем временем Д. Н. Вердеревский переменил свое мнение по поводу сотрудничества с Советами. Он официально заявил о мотивах своего несогласия занимать пост министра при советской власти в приказе по флоту и морскому ведомству, изданному 11 ноября 1917 г. Министр писал, что продолжение исполнения им обязанностей министра «может быть истолковано в том смысле, что я, как глава ведомства, сочувствую тем мероприятиям на фронтах, кои приняты в целях скорейшего заключения мира. Я действительно являюсь горячим сторонником скорейшего прекращения войны, но вместе с тем убежден, что неисчислимые жертвы, принесенные русским народом в этой мировой борьбе должны обеспечить ему достойное Великого Народа существование после войны, в условиях, гарантирующих ему свободное развитие, и всякие меры, направленные к такому миру, я приветствую от всей души. Но то, что предпринято ныне на фронте, по моему убеждению, не несет в себе нужной России гарантии и скорей похоже на сдачу армии на милость победителя, чем на достойный, заслуженный этими армиями мир, закрепляющий свободу и достоинство нашей родины»[312].

Вообще нуждается в дальнейшем изучении вопрос о влиянии на умонастроения офицеров флота и матросов не столько фактического хода советско-немецких мирных переговоров, сколько различной информации о переговорах с немцами, которая помещалась в газетах и циркулировала в виде слухов. Эта информация зачастую значительно искажала действительный ход переговоров и носила откровенно пропагандистский или фантастический характер. Несмотря на свою фантастичность и нелепость, слухи о брестских переговорах и Брестском договоре оказывали реальное влияние на колебания настроений офицеров и матросов.

Приказ С. А. Кукеля, который принял пост от Д. Н. Вердеревского, носил характер антисоветского манифеста. В нем говорилось: «Вполне разделяя приведенную в означенном приказе контр-адмиралом Вердеревским оценку создавшегося положения, считаю необходимым заявить, что буду продолжать свою работу для флота до того момента, когда меня сменит на моем посту лицо, назначенное признанной страной законной властью, или когда путем насилия я буду лишен возможности исполнять свой долг […] Работу следует продолжать на прежних основаниях, а все требования, исходящие от посторонних ведомств и не признанных законом организаций и лиц направлять ко мне»[313]. Такие выступления представителей старого руководства морского ведомства не могли не вызвать резкую реакцию руководителей революционных матросов.

Однако вопрос о назначении Вердеревского главой морского ведомства (хотя бы техническим) встал, по меньшей мере, еще раз. По свидетельству Н. А. Ховрина, этот вопрос обсуждался «в первый день Всероссийского флотского съезда», 18 ноября. Н. В. Крыленко спросил у него, «как отнесутся матросы к тому, чтобы привлечь к работе адмирала Вердеревского. Я ответил, что Вердеревский – человек знающий и очень опытный. Если он согласится сотрудничать с Советской властью, то лучшей кандидатуры, пожалуй, не сыскать. Тем более что с ним рядом будут работать наши товарищи, которые обеспечат правильную политическую линию. Если же он откажется, то можем выдвинуть кого-нибудь из своих. Дыбенко, например»[314].

Вообще, мнение о Д. Н. Вердеревском в среде матросов-большевиков было скорее положительным. Н. А. Ховрин вспоминал, что он – «хитрый и умный человек […] после свержения самодержавия Вердеревский повел себя весьма осмотрительно. Он никогда не позволял себе резких выпадов против революции и демократии, избегал конфликтов с матросскими массами. В то же время стремился показать, что верой и правдой служит новому правительству»[315]. Характерно, что уже 31 марта 1918 г. ЦК РКП (б) принял решение: «Включение б [ывшего] адмирала Вердеревского в Высший военный совет признать желательным»[316]. Наверное, ни одному адмиралу старого флота советские власти не делали так много предложений о совместной работе.

В середине ноября 1917 г. окончательно провалилась попытка достичь компромисса между лидерами революционных матросов (и стоявших за ними руководителей большевиков) и старого руководства Морского министерства. Наступил этап овладения всей властью в ведомстве представителями матросской массы.

Симпатии революционных матросов не были особо устойчивыми. 29 октября Центробалт выпустил воззвание: «Всем, кому дороги завоевания свободы и революции». В нем выражалась полная поддержка Советскому правительству: «Товарищи! Солнце правды и торжества народа ярко засветило с того момента, когда власть перешла в руки самого народа. Но темные тучи нависли и хотят закрыть горизонт великого счастья – братской любви. Темные силы в предсмертных муках своего последнего вздоха силятся поднять свою змеиную голову для того, чтобы внести раздор в нашу среду и тем самым затопить вас братской кровью. Реакция Керенского, соединявшегося с Корниловым, Калединым и даже Михаилом Александровичем (бывшим великим князем), сея ложь и клевету, натравляет вас, измученных трехлетней кровавой бойней, друг на друга. Довольно! Надо сказать им свое властное слово. Прочь с дороги, предатели родины и революции, прочь, сеятели смуты в наших стройных революционных рядах! Товарищи! Будьте на своем посту защиты свободы и революции всюду и везде, смотрите, где реакция делает подкоп под нашу, завоеванную кровью наших братьев свободу, завоеванную веками от паразитов – предателей народных интересов, которые низвергнуты. Товарищи! Великие шаги, сделанные вперед нашим Вторым съездом Советов: 1-е – заветная мечта народа, земля, перешла к нему; 2-е – предложено всем воюющим перемирие на всех фронтах; 3-е – отменена смертная казнь на фронте; 4-е – рабочий получил контроль над производством; 5-е – Учредительное собрание созывается в кратчайший назначенный срок. Вот те завоевания, которые нам дала революция 25 октября. Что же нам дало правительство коалиции, правительство соглашателей буржуазии с так называемыми «социалистами» за восемь месяцев революции? Оно вело нас в пропасть, откуда нет возврата, оно довело страну до колоссальной разрухи транспортов и экономического краха, оно вело нас до тех ежовых рукавиц, которыми нас держал царский режим в течение столетий. Издавая законы и репрессии, оно умаляло наши права и возвеличивало свои. Но это все разлетелось от одного порыва силы революции, и нет возврата к старому. Недалеко то время, когда засветило солнце правды, но это надо закрепить, напрягая все свои последние силы. Мы выйдем из этого кровавого кошмара победителями […] Вновь организованной власти Советов весь Балтийский флот безусловно доверяет и беспрекословно подчиняется, признавая эту власть единственно законной до организации власти Учредительным собранием. Боритесь за созыв Учредительного собрания в назначенный срок. Те, кто будет мешать созыву хозяина земли Русской, будут наши враги. За все наши требования мы отдадим нашу силу и жизнь. Настоящее воззвание немедленно объявить комитетами пред собранием команд»[317]. В Гельсингфорсе с большим энтузиазмом проходил набор добровольцев на борьбу с войсками Краснова-Керенского.

Однако уже спустя несколько дней в Центробалте начинают раздаваться другие голоса. 6 ноября 1917 г. «Тов. Меркулов высказывается по вопросу о власти, что идущий партийный торг не может привести к разрешению кризиса власти, вследствие чего необходимо немедленное соглашение всех социалистических партий. Далее говорит представитель Центрального комитета Балтийского флота, приехавший из Петрограда, – т. Салтыков. Он говорит, что каждая партия стремится быть впереди, у власти и что этим затягиванием и партийной борьбой они ставят Россию на край гибели, и что опыт последних дней не дал разрешения кризиса о власти. Оратор указывает единственный выход из создавшегося положения: настало время положить конец разъединению партий и решительно раз навсегда заявить, что Балтийский флот боролся и борется за власть не партийную, а народную, т. е. за власть правительства рабочих и крестьян»[318]. В протоколе были зафиксированы выступления еще восьми ораторов, которые все стояли «на точке зрения прекращения партийной вражды и создания единственной полномочной власти, каковою являются в настоящее время рабочие и крестьяне»[319]. Все выступавшие высказались фактически за «однородное социалистическое правительство». Балтийцы начинали чувствовать себя арбитрами в борьбе политических партий.

Важно понимать, что руководящая группа Центробалта (которую обычно называли «большевистским руководящим ядром») была достаточно немногочисленной и в значительной степени держалась личным авторитетом своих лидеров, а не твердым выбором в пользу большевиков, который сделало большинство матросов. Стоило П. Е. Дыбенко с группой его товарищей уехать в Петроград, как тут же председателем Центробалта был избран старший телеграфист эсминца «Капитан Изыльметьев» И. И. Балакин, который в своей речи 14 ноября 1917 г. указывает на несостоятельность образованной новой власти, как составленной лишь одной группой населения и не встречающей поддержки со стороны остальных»[320]. Все выступавшие были за власть Советов, но большинство при этом считало, что правительство должно быть организовано по пропорциональному принципу, согласно представительству тех или иных партий на съезде. Лишь один матрос С. Б. Журавлев заявил: «Мы добились той власти, какой желали, теперь же не хотим ее поддерживать»[321], то есть выступил в поддержку Совнаркома. В результате единогласно было принято решение «не выносить никаких новых постановлений, а придерживаться прежнего лозунга: «Вся власть Советам рабочих, солдатских и крестьянских депутатов»[322]. Это решение носило компромиссный характер, удовлетворяя как сторонников однородного социалистического правительства, так и тех, кто твердо поддерживал большевиков.

На наш взгляд, в том, что Центробалт заколебался после 25 октября, проявлялась закономерность – наиболее активные сторонники большевиков и их союзников перенесли свою деятельность в Петроград, а вскоре рассеялись по всей стране. Эта тенденция со временем только нарастала. Оставшиеся же были склонны более критически относиться к новой власти, по мере возрастания трудностей, возникавших перед страной. При этом личный авторитет «старых» лидеров Центробалта продолжал оставаться высоким. 10 ноября 1917 г. П. Е. Дыбенко приехал в Гельсингфорс и выступил на заседании Центробалта, предложив сформировать отряд в 1 тыс. человек для борьбы против Каледина на Дону. Практически единогласно решение было поддержано[323].